Прошло немало времени, прежде чем повозка остановилась около грязного двора: за ржавыми воротами виднелся мрачный серый дом. Мистер Бигэтс снова взял девочку на руки и шагнул вместе с ней на грязный тротуар.
– Реджи!.. – окликнула его Маргарет. – Подожди, ты… скажешь им её настоящее имя?
– Я не могу лгать о таком, – он покачал головой. – Мы ведь обещали Элизабет. Эта история не покинет границ Гедонбурга, даже границ президентской резиденции… здесь же её имя ни о чём не говорит. Я не хочу лишать девочку последнего, что у неё осталось.
Реджинальд отвернулся и быстро зашагал к воротам. Блейк почувствовал, как ему становилось не по себе. Если бы его оставили одного в столь жутком месте, он бы немедленно пришёл в ужас. А как же эта маленькая, боязливая девочка? И что значили слова «последнее, что осталось»?.. У маленького Бигэтса осталось ещё много всего: мама и папа, их домик, его любимые артисты – Элизабет, мистер Стилл, и другие… Ещё, иногда, у него были выступления и радостные крики зрителей. Разве может быть так, чтобы у человека – человека, который был даже меньше самого Блейка – не осталось совсем ничего?
К счастью, отец вернулся скоро. Покинуть страшное место не терпелось и мальчику, и его родителям, и, казалось, даже смелым лошадям. Тогда экипаж направился в Гедонбург – в дом, большой и холодный, который ещё долгое время казался Бигэтсу чужим. Но, как он узнал впоследствии, другого у него больше не было. Когда же Блейк наконец привык к нему, нанятая чёрная машина уже везла его в совершенно другое место. Место, где среди сверстников, издёвок и болезненных падений Бигэтс раз и навсегда выучил свой главный урок. Наверное, это люди и вкладывали в смысл слова «образование».
Он никогда не роптал на судьбу. Потому что судьба его собственной семьи стала последним указом госпожи Селин Гресл. Особняк, подготовленный для них в столице, по несчастливой случайности был готов принять Бигэтсов на следующее же утро после Дня Померкшего Неба. А фамилия Блейка, внесённая в зачислительный список Академии изящным почерком Селин, таилась там десять лет, пока не пришло время разослать будущим студентам приглашения. Поэтому Бигэтс, стиснув зубы, продолжал принимать удары судьбы – она стала для него капризной, заносчивой спутницей жизни, за каждый поцелуй которой приходилось расплачиваться десятком пощёчин. Но, в конце концов, у него по-прежнему оставалось ещё много всего…
Мама и папа, воспоминания о тёплых днях в Зоннебурге. Потом Академия: ссадины, слёзы и высокие отметки. А ещё дом – достаточно громадный, чтобы в нём потеряться, и недостаточно тёплый, чтобы согреть.
Вот всё, что осталось у Блейка.
Глава 31
Следующие дни были донельзя разношёрстными. Несмотря на это, они остались в памяти Либерти единым полотном из пламенных речей, бунтов и сжигавших дотла поцелуев. Днём она была Зоннебургской Звездой, вдохновлявшей народ на искоренение режима праздников. Ночью – Либерти, просто Либерти в объятиях президента Илитиона, позволявшей себе отринуть статус, прошлое и любые границы между ними. Скай, как и она, жил теперь в бешеном ритме: сначала склонялся над столом, расписывая законы, которые должны были стать заветом для Республики после отмены режима вечных торжеств. Потом играл для Либерти на рояле, читал ей вслух собственные записи, а затем, когда рамки сдержанности уничтожались окончательно, отбрасывал бумаги на стол, притягивал девушку ближе и целовал, долго и будоражаще, словно желая расплавить её сердце в багровый сургуч для печати.
И как бы волнительно ей ни было иногда подле Гресла, часы, проведённые с ним, оказывались самыми спокойными. В повседневной жизни сопротивления, если только её можно было назвать таковой, Либерти не хватало чувств. Буревестники жили в собственное удовольствие: погони с участием Гвардии, полные азарта появления на публике и абсолютная вседозволенность стали для них частью обыденного расписания. Но чем сильнее волны людской толпы приходили в движение, тем больше девушке претила эта игра. Она не хотела обрушивать гнев на Ская, не хотела безжалостного, пусть и фальшивого, восстания. Но ещё страшнее для Либерти была одна лишь мысль о том, что она хоть на секунду встанет в один ряд с Безымянным Робертом. «Настоящий мятеж…» – слова Гресла пульсировали в висках всё чаще. Девушка не желала, но всё же продолжала в исступлении сравнивать себя с отцом, прогоняя в голове каждое своё слово и пытаясь различить даже единственный намёк на жестокость. Нет, она не должна была повторить его судьбу… Страх становился осязаемым, и Либерти только пуще загоняла себя в предательский круг, уже не различая опасения и реальность.