Скай остался невозмутимым.
– Здравствуй, Джульет.
Он проследовал к столу, встречаясь с голубыми глазами, глядевшими на него в упор.
– Даже не спросишь, как я вошла?
– В этом нет необходимости.
– Если уж делаешь вид, что заботишься о конспирации, следовало оставить Блейка здесь на всю ночь.
– Он не мой солдат, чтобы дежурить в резиденции каждый день.
– Может, будь он здесь, не пропустил бы меня внутрь.
– Очень сомневаюсь, что Блейк бы захотел противостоять тебе.
– Честно? – Джульет слегка вскинула голову. – Я тоже.
На несколько минут в кабинете повисло молчание. Затем Эветт заговорила вновь:
– Так и будем пилить друг друга взглядами? Ничего обсудить не хочешь?
– Например?
– Например, – глаза капитана Гвардии сверкнули. – Либерти Роуз.
Гресл понимающе усмехнулся и опустился в кресло напротив Джульет. Её встретило привычное, холодное выражение его бесчувственного лица.
– Давно пора.
Глава 33
В комнате было зеркало. Широкое, овальное, с резной рамой. Сначала Либерти увидела на ней запутанные орнаменты. Потом – огромные вензельные буквы. Пытаясь игнорировать бесконечные «С» и «Г», она подошла ближе.
Собственное отражение показалось чужим. Оно было незнакомым и прекрасным. В волосах сверкало золото. Белое свечение, походившее на жемчуг, горело над головой множеством крохотных лун. Казалось, Либерти короновали ночным, звёздным небом, которое озаряло комнату неземным светом.
И тогда отражение начало меняться. Тёмные, угрюмые глаза мелькнули прямо за её плечом. Застыв на месте, она не дышала и продолжала наблюдать за движениями чёрных зрачков. Секунда – и они исчезли за её спиной. Либерти поёжилась и, пересилив себя, вновь пристально взглянула в зеркало. Внезапно в нём отразилась вспышка пламени.
Лицо девушки исчезло в огне. Руки дрогнули, выпуская неизвестно откуда взявшуюся шпагу.
Вскрикнув, она кинулась к зеркалу, желая разбить, уничтожить проклятую прозрачную гладь. Неизвестная сила отдёрнула её назад, утягивая куда-то вглубь, цепляясь за кожу, царапая. Либерти дёргалась, отбивалась и – проснулась.
Солнце уже начертило на стене тонкую бледную линию. Она вернулась в штаб всего пару часов назад. И опять, в очередной раз, её настиг ставший привычным кошмар. В последнее время становилось только труднее. Размышления о Безымянном Роберте, его наследнице – о себе самой – вгрызались в сердце изнутри. Либерти чувствовала, как нечто огромное и мерзкое, что было намного сильнее её, притягивало ближе с каждым днём, сковывая по рукам и ногам, играя с разумом и посылая в голову грязные, отвратительные мысли, от которых хотелось болезненно впиться ногтями в собственное тело.
Девушка приложила руку к разгорячённому лбу и медленно сползла с кровати. Рей в комнате уже не было. А значит, Буревестники ждали только Либерти. Пора было вновь впрягать себя в гремящую, тяжёлую повозку перемен, которая должна была стремглав пронестись по улицам Илитиона, сметая всё на своём пути.
Одна из главных площадей юга Зоннебурга ещё сохраняла прежний, надлежащий вид места проведения праздников. Люди столпились у подмостков – не в ожидании торжества. В ожидании её. И простой, деревянной сцены хватило Либерти для того, чтобы дать толпе это зрелище.
Говорить не хотелось. В висках гулко стучала кровь. Буревестники освободили для неё достаточное пространство, оттесняясь назад. Тогда Либерти решила: этот вечер будет последним. Она должна была поднять их на борьбу, здесь и сейчас. Стоя на сцене, ловя на себе десятки глаз, девушка отыскала единственный способ сделать это.
Она должна была исполнить свой финальный танец.
Толпа быстро поймала её настрой. Крики утихли. Хлопки стали упорядоченными, словно люди пытались уловить неслышимый ритм. К нему присоединился топот; к топоту – редкие удары о трубы, оконные рамы и камни площади. Палки, топоры – гремело всё. В этой живой, невидимой симфонии провинциальных улиц дышал сам Илитион.
Либерти задышала с ним в унисон. И начала.
Сердце билось в такт стремительному мотиву. Ноги стали отбивать тот же ритм, то ли стуча, то ли маршируя по деревянному постаменту. Тут ей отчего-то вспомнилась колыбельная, с которой так давно выступал на Центральной площади Эмил. Удерживая в голове нежную мелодию, Либерти доверилась ей одной. Она понесла девушку вперёд, неудержимо увлекая в поток отточенных движений. Зоннебургская Звезда летала над головами толпы. Теперь Либерти больше не чувствовала себя ведомой под зрительскими взглядами. Это они велись на неё, следовали по пятам за каждым её действием – и уже были почти готовы поднять руки в жесте собственного протеста.