Она не отдавала себе отчёта в том, что и как танцует. Но девушке интуитивно казалось: все её движения были правильными. Алый плащ порхал за спиной. Либерти и сама напоминала птицу: то стремительную, то раненую. Она взмахивала руками, взывая к толпе, ко всему Илитиону, к небу. Элементы танца длинными, острыми стрелами направлялись туда, куда хотела она сама. Это было тягуче и резко, нежно и безжалостно. Это была жизнь в её крайнем, неудержимом проявлении.
Где-то вдалеке замаячила гвардейская форма. Берега людского моря встрепенулись и ощетинились, не подпуская их и близко к Зоннебургской Звезде. Ничто уже не могло остановить этот танец. Казалось, даже если бы Либерти пала замертво прямо на сцене, нечто незримое и лёгкое продолжило бы носиться над головами зачарованной толпы. Девушка старалась не вглядываться в своих зрителей и не замедлилась даже тогда, когда по левую сторону площади мелькнула ухмылка Максимилиана Солари.
Она сорвала с плеч плащ. Размахивая им за спиной, словно трепещущими крыльями, бросилась к краю сцены. Руки зрителей молниеносно взметнулись вверх, то ли в жесте поддержки, то ли действительно желая подхватить её при падении. Очередной порыв ветра вырвал у Либерти алую ткань. Она успела уцепиться за его край, замирая с развевавшимся над головой плащом – глядя вперёд, вдыхая сладкий вечерний воздух. И вслед за этим движением стихла стихийная музыка.
От перенапряжения казалось, что лёгких в её груди просто не существовало. В горло словно просочился разъедавший его яд. Однако теперь, только теперь Либерти упорно ощущала себя абсолютно живой.
Следующий шаг был за ними.
– На рассвете!
– Завтра, уже на рассвете… – слышалось в толпе.
Илитион принял первое самостоятельное решение.
Вскоре Буревестники стояли на крыше штаба: на закате казалось, что вся страна горела в пожаре. Они с надеждой смотрели в сторону провинции – однако взгляд Ареса то и дело обращался к Гедонбургу.
– Ну не сверли ты его глазами, дыру прожжёшь, – хмыкнул Тео, а потом спросил совершенно серьёзным тоном. – Чего… тоже к своим потянуло?
– Меня всегда тянет к семье, – пожал плечами предводитель. – Но сейчас… я не могу не встретиться с ними до того, что произойдёт завтра. Иначе перестану уважать себя как сына.
– Иди, Арес. За пару часов ничего не случится, – Либерти положила руку на его плечо в ободряющем жесте.
– Знаю. Но я не уверен… что они захотят меня принять. Когда я уходил в провинцию, мы распрощались на плохой ноте.
– Так перепиши этот оркестр, чёрт возьми! – Тео уже практически толкал Ареса в направлении столичных крыш. – Иди давай, потом поздно думать будет!
Либерти улыбнулась, вспомнив замешательство самого Айви перед встречей с семьёй. И тут Рей без единого слова сделала шаг следом за предводителем. Он обернулся:
– Ты со мной?..
– Естественно, – отозвалась та будничным тоном. – Вдруг свалишься от переизбытка эмоций где-нибудь по дороге?
– Ты уж дотащи его обратно, если что, – тут же подключился Тео.
– Да успокойтесь! – Либерти стало жаль Ареса. – Ему и без ваших острот весело…
– Ничего, – мягко усмехнулся предводитель. – Лучше и правда постарайтесь не бедокурить хотя бы до нашего возвращения.
– Ага, каша на плите, а спать – после ужина! – запел Тео слащавым тоном. – А иначе что, поставите в угол?
– Тебя – выпорю. Я, лично, – сощурила глаза Рей. – Спокойной ночи, дети. Сидите тихо и не гуляйте после отбоя.
Последняя фраза была явно обращена к Либерти. Та потупила взгляд. Не увидеть Ская до рокового рассвета… Слишком большая роскошь.
– Мам, пап, а вы сегодня исчезнете наконец, или нет? – протянул Айви. «Строгие родители» смерили его взглядами и отчалили в столицу.
А Либерти так и не решила до конца, ослушается ли она их наказа этой ночью.
Фамильный дом семьи Марчелло располагался чуть поодаль от сердца Гедонбурга. Он, как и его хозяева, предпочитал оставаться на расстоянии от хаоса торжеств, впуская их лишь по формальной необходимости. Эти черты сдержанности отражались и в самом доме: трёхэтажный дворец-особняк был выдержан в традиционном городском стиле. Он чётко делился на ярусы – нижний был отделан грубым камнем. Вверху же здание приобретало привычное для столицы изящество, украшаясь полукруглыми окнами и наличниками. Однако Рей, впервые наблюдавшая дом Марчелло, не могла не заметить: его красота имела границы. На фасаде не виднелись кричащие линии золота, а строгие колонны выстроились в ряд скорее для поддержания устойчивости, не статуса. Казалось, здесь всё было на своих местах и подчинялось определённым законам.