– Что с тобой?..
Он наконец посмотрел на девушку. В серых глазах проступило неясное, болезненное сомнение. Гресл что-то обдумывал. Но, казалось, всё равно знал правильный ответ уже давно.
– Присядь, – не дожидаясь Либерти, он опустился за стол.
– Скай, ты слышал мой вопрос? – оказавшись в кресле, она заглянула в его лицо, по-прежнему надеясь, что ей показалось. – Что случилось?
– Всё в порядке, – отозвался Гресл как будто через силу. – Но нам нужно поговорить.
– Что? Поговорить о чём?.. Какое «в порядке», ты на себя непохож!
Скай бросил рассеянный взгляд на своё слабое отражение в окне.
– Но ведь это и есть я.
Такого признания Либерти никак не могла ожидать. Тревога с каждой секундой сильнее вонзалась в грудь.
– Да о чём ты?..
– Ладно. Если хочешь, мы поговорим о чём-то более для тебя понятном. О Буревестниках.
Скрестив руки на столе, Скай вновь устремил глаза на девушку. Она то ли опасалась, то ли не хотела говорить ничего в ответ.
– Хочешь знать, почему у Зоннебургской Звезды действительно получилось?
– Причём здесь я?! Сегодня утром этот титул перестанет существовать, всё закончится! К чему тогда эти разговоры?
– Люди пошли за вами, потому что видели в Буревестниках тех же артистов. Им лишь хотелось новых праздников, неизведанных ощущений – и вы подарили им эти чувства. Вы разыграли новомодную, свежую постановку, в которой приняла участие вся Республика. Так чем же тогда отличается режим Буревестников от того уклада жизни, который существовал в Илитионе до сих пор?
Либерти широко, до боли в висках распахнула глаза.
– Ты что, решил напоследок поиграть в властителя-философа? Скай, прекрати, мне не нравится то, что ты говоришь. Точно не сейчас…
– Я действительно так считаю.
– Да неужели?! – вспылила Либерти. – Назови хоть одну причину, почему наш ежедневный риск, наши старания можно приравнять к пустому торжеству?
– Причина найдётся, – Гресл медленно поднял голову. – Хотя бы тот факт, что ещё год назад я запретил Гвардии трогать Буревестников.
– Что? – неверяще выдохнула девушка.
– Именно так. Когда они объявились в первый раз, я понял – стереть их с лица земли я успею всегда. Вот только зачем? Стоило Праздным почувствовать опасность, они покорно кинулись ко мне, умоляя о защите. А что может быть лучше для объединения страны? Что может быть лучше для поддержания моей власти?
– Ты… ты использовал нас?!
– Сначала их, потом их и тебя. Затем – тебя одну. И никто ведь не догадался… В этой пьесе вы были злом. Я – героем-спасителем. Выходит, вечная хвала режиму торжеств…
Либерти вцепилась дрожащими руками в плотное дерево стола. Все просчёты Гвардии вдруг стали в её глазах не счастливой случайностью, а заранее выдуманным, идеально спланированным капканом.
– Ты запрещал им убивать нас?
– Да. Инциденты случались, но в общих чертах я доволен тем, как они проявили себя. А Буревестники нужны были мне живой гарантией статуса президента.
Девушке хотелось вскочить, зажать рукой его рот, чтобы с губ, которые так сводили её с ума, больше не срывались ранящие в самую глубь души слова.
Она уже была на грани. Была готова вцепиться ему в горло. Но почти с извращённым удовольствием желала дослушать правду до конца.
– Зачем подписал наш договор?
– Это мне совершенно не мешает. Я могу обнародовать его через несколько минут после того, как ты покинешь резиденцию. Зоннебургу – свобода от праздников, Гедонбургу – сохранение прежних регалий. И все наперебой благодарны мне. А праздность всё равно сохранится, так или иначе. И поверь, Либерти, пусть так – это один из самых безобидных пороков.
– Значит, восстания ты не допустишь, – прошептала девушка, не узнавая собственный, охрипший голос.
– Разумеется, нет. Я сделал всё ровно так, как завещал мне отец. Теперь уже никто не посмеет посягнуть на то, что принадлежит мне по праву.
– А мы?! – Либерти вскочила с места. – Мы, я и ты – тоже были частью твоего мерзкого представления?!
– Все отыграли как нельзя хорошо, – отозвался Гресл. – И я, и Блейк, и даже Джульет.
– И только ради того, чтобы запугать весь Илитион?
– Верно, я строил власть на запугивании. Потому что любовь хрупка. Страх же прочен: он порождает ненависть, а ненависть длится вечно…
Либерти уставилась на него ослабевшим, загнанным взглядом.
– Ты спрашиваешь, верю ли я, что ненависть может перерасти в нечто другое? Никогда. Искупление – удел дураков.