Либерти бросилась в сторону штаба. Спотыкаясь, резко дёргая окаменевшими ногами, она бежала обратно, стараясь удержать под контролем прерывистое дыхание. Оно вдруг стало для неё самым подлым предателем, рискуя лишить очередного вдоха и заставить упасть в приступе удушья. Не помня себя от отчаяния, Либерти оказалась над нужной улицей: дом, который населяли Буревестники, был прямо перед ней. Вернее, её глазам представилось то, что от него осталось.
Верхний этаж и купол – всё пространство штаба – были стёрты с фасада, полностью уничтожены огнём. Вместо крыши в здании зияла длинная, уродливая дыра. В ней тлело то, что раньше наполняло дом Буревестников. Торчали обугленные трубы и раскрошившиеся камни.
Либерти упала на черепицу. В коленях даже не отдалась боль от удара: вся она сосредоточилась внутри, ноя в груди бессильной апатией. Это был конец. Конец для Буревестников, для их надежд, для прошлой, счастливой жизни Либерти. Конец для того, кто, устав от вечной шутливости, мирно сопел в подушку, когда здание пожрало пламя.
По улице сновали перепуганные люди – жители нижних этажей. Их квартиры остались нетронутыми, но шока и страха было достаточно, чтобы ночь наполнилась криками. Дом окружило несколько гвардейских автомобилей. В хаосе множества голосов Либерти различила приказной тон Джульет Эветт.
– Жертв нет?.. Других жертв! Нет? Ясно. В столицу, немедленно!
Гвардейцы наспех разогнали перепуганную толпу, расселись по машинам и вскоре исчезли из виду. Девушка не сделала ни единого движения. Перед глазами померкли даже огни догоравшего пожара.
Джульет следила за ней с самой резиденции. И делала это по приказу Ская. Его ледяная хватка не желала отпускать Либерти даже после их прощания. Он выжимал её до последнего судорожного вздоха, отрезал всё, что было ей дорого. И за что? Зачем?.. Он и так получил всё.
Тео бы не дался Гвардии живым, Либерти точно знала это. Он готов был отречься от огня, но ради Буревестников – чтобы дать им финальный сигнал – превратил их штаб в маяк и осветил небо однократной вспышкой. Гвардейцы бы ждали остальных революционеров здесь, в засаде – теперь же её попросту не было. Но были важные сведения, которые они и поспешили сообщить президенту. Одним выстрелом он убил двух птиц: одну – наповал, другую – отравив изнутри. Но вряд ли гибель Истребителя южных мостов была для Гресла столь же приятной, как гибель Либерти в его руках.
Она была противна сама себе оттого, что предательство Ская затмевало внутри боль потери. Хотелось бы кричать, рыдать, просить прощения у самого близкого, верного ей до конца друга – но девушка не могла даже пошевелиться. Всё смешалось в единый клубок липких ниток, который раз за разом прокатывался по истощённому сердцу. И неумолимо приводил Либерти обратно в резиденцию Греслов.
Он, вновь всему виной он один. Толкнуть её лицом в грязь ему показалось мало. Скай не верил в искупление врагов – и потому уничтожал их, окончательно и неумолимо. Он любыми способами желал избежать восстания: налёт на штаб Буревестников должен был стать его последним ходом.
Гресл был настолько уверен в своём успехе, что благородно открыл Либерти правду за несчастный час до своего главного шага. Потому что знал: это разобьёт её, безвозвратно выкинет из жизни, лишит любых сил и жажды сопротивляться. Но если и существовала ещё в Илитионе справедливость, то девушка только что уловила её ленивый, скупой выдох. Буревестники не были разбиты. Арес и Рей остались целы. А Либерти…
Еле-еле, словно её тело сколотили из громоздких кусков железа, она поднялась на ноги. Они вернутся, и вся ответственность падёт на неё. И оставался единственный, почти ничтожный шанс сохранить хотя бы каплю собственной чести после всего, чем девушка отплатила своим близким. Либерти продала доверие врагу – но в её руках по-прежнему оставался ключ к доверию Илитиона.
Не давая себе времени передумать, она устремилась на юг. Дорога показалась ей долгой и трудной, кромешная тьма ночи даже не пыталась помочь её замыслу. Тут в девушке взыграло сильнейшее желание не сорваться с крыши: это было бы страшно некстати. Впервые с момента рокового разговора Либерти действительно начала дорожить собственной жизнью. Пульс участился – буйство ощущений внутри казалось ей приятным, словно она очнулась после долгого паралича. Когда на горизонте замаячили полузаброшенные дворы, девушка перешла на бег. Вскоре Либерти оказалась на земле, шагая меж узких домов и разбитых тротуаров.