– Замётано, – Максимилиан махнул рукой. – Ну, чего встали? Ночь, чай, не вечная будет!
По пустынной улице прокатились волны смеха и топота. Перед тем, как скрыться из виду, Солари хитро подмигнул Либерти.
– Я тоже на тебя надеюсь, Звезда. Всегда считал, что есть в тебе нечто… этакое.
Грязно-зелёные глаза растворились в темноте.
Либерти поднялась на крышу дома, стену которого украшал совместный портрет Буревестников. Присев на черепицу, она позволила мыслям отвлечь себя от длительного ожидания. Ей было, о чём подумать. В голове роились десятки планов и желаний – все они требовали утра, всеобщей осведомлённости. Но казались такими прекрасными, что сердце пропускало удары. Девушка уже привела народное море в смятение. Оставалось добавить в него последнюю каплю рукой Максимилиана Солари, а потом обрушить эти волны в самую душу Илитиона.
Он недооценил её. Она заставит его пожалеть об этом, пожалеть обо всём содеянном против страны, Буревестников. Против неё. Либерти собиралась забрать то, что принадлежало ей по праву. Жаждала завершить дело, начатое её отцом.
Девушка не знала, сколько времени она потратила на размышления. В груди было настолько жарко, что пламя заплясало в мыслях, в мечтах и даже перед её глазами. Приглядевшись, Либерти поняла: это действительно было так.
Рассвет. Он наступал неизбежно, как и всегда. Ему было всё равно, для кого стать последним. Он был жесток. И красив.
Девушка вдыхала сырой воздух, пробегаясь глазами по алым мазкам на небе. Её рассвет. Её день. Её страна.
– Илитион будет моим, – клятва отразилась кровавым заревом на небосводе.
В этот момент в сердце столицы подходил к концу очередной затянувшийся вечер в Амфитеатре Желаний. Праздные, уже порядком сонные, но довольные, упорно устремляли глаза на сцену, наслаждаясь тем, что было положено им по определению. Ощущая дуновение перемен, те, кто были их противниками, упрямо и жадно цеплялись за свой прежний уклад.
На сцене Амфитеатра показывали огненное шоу. Эдвин Гесс стоял в центре, размахивая длинным канатом, на концах которого были закреплены горящие головёшки. За тканью занавеса мелькали взволнованные артисты: на их настроении сказалось и отсутствие директора, и новые сведения, полученные буквально накануне. Бумаги, подброшенные в гримёрную, разожгли в труппе Амфитеатра настоящее смятение. Пара гвардейцев, дежурившая за сценой, поглядывала на артистов настороженно, однако, не зная истинной причины, ничего не предпринимала. Но Эдвина уже не пугало их вмешательство. Амфитеатр на несколько часов остался без хозяина, который уехал в резиденцию по срочному вызову президента – и за это время им предстояло поставить на сцене главное представление. Во всеобщем смятении Гесс неожиданно принял на себя лидерство: он знал наследницу Роуз, был близок с ней во время её недолгого пребывания в театре. И теперь большинство артистов – те, которые не испугались пойти за Эдвином – толпились за сценой, ожидая не своей очереди, а его сигнала.
Среди них не было Гесса-старшего: болезнь, вызванная долгими годами истощения, приковала его к кровати ещё месяц назад. Не было и Люсиль: едва услышав о заговоре, она впопыхах покинула Амфитеатр в сопровождении остальных несогласных. Эдвин не препятствовал этому. Напротив, он помог беглецам избежать встречи с Гвардией. Но в отсутствие директора Бигэтса кто-то едва ли смог бы перечислить всех артистов поимённо.
Однако главным для Гесса было то, что ни за кулисами, ни на сцене его не ждала Имани. Её уже нельзя было вернуть. И теперь в его воспалённом горем разуме оставалось только одно желание: испепелить, сжечь дотла тот мир, который поступил с ней так жестоко.
Глаза болезненно впились в лица зрителей. Скучающие, насмехающиеся над покорностью тех, кто жил им на потеху. Эдвин вздохнул, опустил руки. А потом швырнул горящие головёшки в самый центр зрительного зала. Послышались крики агонии и ужаса. За спиной Гесса застучали шаги стихийной толпы артистов.
Праздник был окончен.
Глава 36
Эмилу пришлось бежать. Бежать быстрее неудержимого потока, который рвался вперёд. Вначале он подумал, что река Невер вышла из берегов. Улицы и правда были затоплены – но людьми. Это был огромный океан голов, шпаг, штыков: его волны проносились по фасадам зданий, сбивали прохожих с ног и устремлялись всё дальше.
Эмил не понял, когда это началось. Фургон артистов стоял на Центральной площади. С самого утра она отчего-то была заполнена людьми: они не работали, не готовились к празднику. Они ждали, но только чего? Когда на площади показались другие, толпа поприветствовала их, пришла в движение… И тут мальчику стало по-настоящему страшно.