В паре метров от Эмила под дикий хохот прогремел взрыв: очередная шайка пронеслась мимо. Он закашлялся и бросился бежать, минуя полыхающее здание. Горела типография. Пепел и обрывки сожжённой бумаги летели вниз, осыпая улицы, словно чёрные лепестки.
Под этим удушающим ливнем мальчик свернул куда-то вправо и обнаружил себя на широком, некогдакрасивом проспекте.
Теперь дорогие фасады были как будто вывернуты наизнанку. Где-то зияли дыры и догорали костры пожара. Пара зданий, к счастью, осталась нетронутой. Эмил вдруг заметил, как с крыльца одного из них сбежала худенькая молодая девушка.
– Мадлен, стой!
Она даже не оглянулась на крик. Мальчик решил, что эта девушка была во многом на него похожа: невысокая, напуганная, она шарахалась от сновавших по улице людей, но упорно продолжала свой путь. Её глаза были устремлены вверх. Эмил проследил за этим взглядом и заметил на крыше фигуру отважного предводителя Буревестников. Он быстро шагал вперёд и ни на секунду не обращал взгляд вниз. А девушка спешила прямо к нему, махала рукой и звала, с ужасом глядя на то, как далеко от неё он оказался.
– Арес, я здесь!
И тут Эмил заметил, как на её пути возникли кровожадные челюсти толпы. Они двигались только вперёд, своей огромной массой сжирая всё, что попадалось под руку. Они заполонили уже почти всю улицу. Девушке следовало бы повернуть обратно, вжаться в спасительную стену её дома – но она и не взглянула на жестокий людской поток. Она летела, бежала, словно наощупь. Пасть прижалась к ней почти вплотную.
– Арес!..
Челюсти схлопнулись. Она упала, покорно и безвольно, не успев даже вскрикнуть. Эмил не знал, что топот человеческих ног мог звучать так по-животному безжалостно.
Сам он успел забраться на низкий забор, оказываясь над головами участников жуткого парада. Если бы мальчик мог, он бы забрался ещё выше, даже выше, чем был предводитель Буревестников, так и не узнавший, как сильно его хотела вернуть на землю та девушка. Эмил бы залез на самое небо. Там было спокойно, без всякого шума и огня. Оттуда можно было бы любоваться городом: и даже взрывы, которые продолжали греметь на улицах, там отражались бы лишь немыми разводами светлых красок.
Он спустился нескоро, когда по улице перестали протекать людские потоки. Должно быть, они уже утекли в другое, ещё нетронутое место. Мальчик не хотел думать об этом. Пора было сделать то, что он пообещал Элио. Пора было найти маму.
Эмил помнил дорогу. Но всё же долго петлял по улицам, пока не оказался на границе с провинцией. Карта страны менялась на его глазах: там, где раньше была дорога, могла оказаться непроходимая, обмякшая баррикада, глядевшая на него десятками пустых глаз.
В квартале, граничащем с Зоннебургом, всё было относительно спокойно. Человеческие волны улеглись. Эмил видел, как медленные процессии понесли какие-то длинные белые свёртки. Ткань разматывалась, падала на землю и волочилась следом. Он поёжился: казалось, на головы несущих легли бесформенные тени призраков.
У кирпичного здания столпились люди. Они выламывали ворота, рвались к стенам и кидались на тех, кто по-прежнему держал пост охраны. Там же, на исцарапанном капоте автомобиля, стояла и она. Та, что зареклась больше не встречаться с Буревестниками.
К ней подошёл светловолосый юноша, с дикой и довольной ухмылкой озиравшийся по сторонам. Похлопав по двери машины, он заявил:
– Трофейная!
– Где взяли? – спросила она.
– Где взяли, там уже нет, Звезда.
И тут Эмил вспомнил, как играл на окраине Зоннебурга с этой самой дверью, когда отлучался по делам мистер Стилл. Она забавно хлопала. Как крыло огромной птицы. Мальчик зажмурился.
– Что делаем с этим безобразием?
– Взрываем ворота и дверь. Только аккуратно, чёрт возьми!
– Как всегда к твоим услугам, Звезда.
Эмил распахнул глаза. Перед ним замелькали факелы и деревянные ящики.
– Все слышали? Давайте, по команде!
Он не мог сдвинуться с места. Ледяной ужас сковал почти всё тело. И только… мальчик взглянул на свои руки, сжимавшие гитару. Потом принял уже привычную позу, положил пальцы на струны. Они послушались.
Если он не сможет отдать маме инструмент, то хотя бы подарит ей музыку.
Эмил заиграл. Любимая мелодия Элио, протяжная, осторожная, наполненная светлой грустью. Но он исполнял её не с тоской. С верой. Затем тихо запел. Запел ту самую колыбельную, которую некогда исполнял на площади и которую так давно пела ему мама. Никто не обратил на него внимания. Люди сновали туда-сюда, кричали, дрались. Потом один за другим прогремели взрывы. Эмил продолжал играть. Если становилось слишком страшно – он закрывал глаза, и пальцы с лёгкостью повторяли заученные аккорды вслепую. Но мелодия, в этом полном кошмаров месте ставшая вдруг наивной и нежной, не прервалась, не прекратилась даже на мгновение, продолжая разливаться по улице. Она заглушила даже разрушительный грохот.