– Играй мелодию для Либерти!
Сзади послышались отчётливые шаги. Девушка не стала дожидаться новой приятной встречи и поспешно вылетела на сцену под первые аккорды гитары Элио. Печальный музыкант согнулся над инструментом, практически уронив на струны длинную чёлку, и продолжил извлекать из них быстрый мотив, так контрастировавший с его внешним видом. Либерти оправила на себе длинное чёрное платье с золотыми вставками и с благодарностью взглянула на Конана. Около фокусника уже толпилась докучавшая ей весь вечер троица; Либерти расслышала шёпот миссис Стилл:
– Волосы! Волосы, дорогая!
Волосы. Конечно. Либерти машинально собрала тёмно-русые волны в высокий хвост: у миссис Стилл существовал странный пункт насчёт распущенных волос на сцене. И как бы он не раздражал Либерти, сейчас пришло время сделать приятное выражение лица и исполнить танец.
Она вышла вперёд и откинула правую руку в сторону. Секундное промедление – и Либерти сорвалась на бешеный темп, рисуя ломаные линии всем телом. Этот танец она сочинила сама и только для себя. В нём не было привычной плавности и лёгкости: она танцевала состояние своей души. И её душе было, о чём рассказать. Рваные движения руками, почти агрессивный ритм – но вот Либерти замедлилась и словно начала изображать марионетку. Ей действительно часто казалось, что некто невидимый контролирует каждое её слово, каждое движение… И теперь она говорила, кричала об этом всеми клетками своего тела. Кричала об этом толпе зевак, которые вряд ли могли понять, о чём идёт речь. Либерти взглянула на своих зрителей: какой-то старик жадно запихивал в рот десятую порцию блинов с сахаром, кучка подростков подозрительно смеялась у старого дерева, а два маленьких ребёнка, видимо, потеряв родителей в толпе, беспомощно барахтались в безумном омуте людских голов, который теперь наступал и на них самих, грозя затоптать ногами на бешеной скорости. Либерти отвернулась, посылая вслед за движением головы всё тело. Она и не пыталась донести свою боль до толпы – она уже давно не пыталась никому и ничего доказывать.
Элио исполнил проигрыш, и музыка вновь перетекла в быстрый темп. Либерти прочертила ногой полукруг и сделала несколько вращений, а затем стала изображать руками фигуры, словно пытаясь скрыть от зрителей лицо. Каждый акцент в мелодии сопровождался новым резким движением; она подпрыгнула и вскинула руки в стороны, а после возвращения на землю начала отыгрывать ритм ногами. Либерти всегда танцевала босиком, и каждый удар о деревянную поверхность сцены отзывался болью и грозил будущими ссадинами. Но посвятить ночь лечению было проще, чем тонуть до утра в болоте из собственных мыслей. В последнее время Либерти не спалось, и, кажется, дело было совсем не в простынях на полу фургона, где спали все артисты. К ним можно было привыкнуть, но к собственной беспомощности – никогда. Либерти больше не хотелось мучить себя размышлениями о том, как бы она могла изменить свою жизнь. Теперь было поздно об этом беспокоиться. Для неё всё было решено уже давно, и, как часто говорил Конан, такая судьба была подарком в Илитионе. Но пусть так твердили все вокруг, Либерти не могла заставить саму себя поверить в это. И для того, чтобы не тратить время на мысленные истязания или на однотипные, всегда заканчивающиеся одинаково ночные разговоры с тем же Конаном, она предпочитала убивать себя на сцене, не оставляя сил ни на что другое в жизни.
Либерти взглянула на толпу и поняла, что настал тот самый момент, из-за которого она так ненавидела праздники: в очередной раз люди словно сошли с ума. Уже никто не отдавал отчёт своим действиям; в воздух, как по команде, взлетели десятки рук, и народ рванулся ближе к сцене, сметая всё, что оказывалось на пути. Послышались крики боли – кого-то затоптали или придавили, но никто не обратил на это никакого внимания. Единственное счастье, которое было у многих, составляли именно эти несколько часов празднества. Особого повода не было: лишь несколько торжеств в году были приурочены к важным государственным датам. В остальном же они именовались просто праздниками и для большинства жителей проводились каждую субботу и воскресенье. Не посещать их было нельзя – те, кто не участвовал во всеобщем веселье, карались законом. Получалось так, что любовь к торжествам строилась в Илитионе лишь на страхе. Вот и теперь Либерти не понимала, кто в толпе действительно наслаждался происходящим, а кто лишь играл на публику, опасаясь порицания. Для кого-то праздники и правда являлись отдушиной, однако Либерти знала, что многие зрители предпочли бы сейчас остаться дома вместе с родными и посвятить время им, а не пустым развлечениям. Труд на фабриках Зоннебурга был тяжёл, и людям хотелось лишь покоя, но оба выходных дня безоговорочно отводились на праздники.