Она последовала за его губами, вновь находя их и загоняя в ловушку. В этом сражении не уступал ни один из них, хотя оба втайне мечтали быть поверженными. Либерти вдруг поняла, что так и не выпустила из рук часы. Склонившись вперёд, она разжала ладонь: золотая цепочка скользнула куда-то за диван. Сейчас прошлое было им ни к чему.
– Стой… – ощутив её так близко, Гресл поднял затуманенный взгляд. – Либерти, нас ждут…
– Значит, подождут ещё, – она не собиралась сдавать позиции. Руки скользнули по плечам Ская, крепко цепляясь за ткань рубашки. Прежде чем вновь накрыть его губы своими, девушка перевела дыхание и заметила:
– Я, может быть, тоже долго ждала…
Гресл всё же оставался человеком. И даже у его стальной выдержки были свои границы. Она пересекла их все. И потому почти не удивилась, когда Скай перехватил инициативу, углубляя поцелуй и повторяя движения её собственных рук. Наивно – ведь он знал, что ни за что не переиграет её.
На белом камзоле было семь пуговиц, Либерти сосчитала их несколько раз. Две – на воротнике, остальные – ниже, обрамлённые золотом. Настенные часы отпечатывали каждый вздох новым ударом стрелок.
– Либерти… – механизм внутри Гресла по-прежнему не желал давать сбой. – Либерти, что ты делаешь?
Она и сама не знала. И тогда ответила первое, что вертелось в опалённом безумием разуме:
– Я люблю.
В глазах Ская застыло нечто новое. Оно тормозило, ломало привычный ритм сердца, подобно сломанным золотым часам, которые оказались на полу. И он поддался – поддался, как и несколько месяцев назад, когда своим появлением Либерти нарушила привычный ход вещей. В молодом Гресле, властителе Илитиона, все видели идеал. Ей следовало относиться к нему так же, подобно творцу, который любуется созданным произведением искусства.
Но Либерти поняла одно: у неё плохо получалось творить. Зато она всегда знала, как рушить.
Девушка внимательно очертила взглядом его лицо, глаза, руки. А он уже повёлся, попал в ту отравленную сладким ядом ловушку, которая теперь заставляла его прижимать Либерти ближе. Где-то под ними протестующе захрустели листы бумаги: Скай уже давно отбросил свою газету. Кричащие заголовки, фамилии, события – всё сминалось, рвалось и погребалось без всякого сожаления.
Белоснежная, рельефная обивка дивана скользила по коже и утягивала далеко вниз. Холодная поверхность посылала по телу мурашки, которые тут же сгорали от естественной, повышенной в несколько раз температуры.
Скай смотрел на неё снизу вверх. Нежно, заворожённо. Уставший от своего бремени правитель, он наконец вспомнил, каково это – по-настоящему владеть. Обладать. Наслаждаться полнотой этого чувства в самой крайней степени.
Он всё же повелевал ей. Спокойно, без напыщенной ярости, хотя и с неудержимым огнём в глазах. И это пламя заставляло Либерти жмуриться, плавиться в его руках, раз за разом уступать жестам и дыханию Гресла. Пальцы исписали дорогую кожу тонкими строками царапин. Стук часов гулко разбивался о загустевший воздух.
Улыбка выступила на лице невовремя и, казалось, сделала это сама собой. Либерти не оставалось ничего, кроме как навсегда похоронить её в долгом, напоминавшем клятву поцелуе.
Сквозь окна за ними наблюдал Илитион. Вскоре и он покраснел смущёнными, розовыми лучами утреннего солнца.
Глава 40
– Дамы и господа, поприветствуйте президента Республики!
Либерти шагнула на сцену под гулкие овации толпы. Золото зарождавшегося на крышах заката прокатилось по зрительному залу отстроенного Амфитеатра Желаний и остановилось, играя с металлом браслетов на её запястьях и предплечьях. За спиной больше не слышался скрежет механизма – здание лишилось колеса обозрения ещё месяц назад по всеобщему решению, и в особенности по требованию последнего директора театра. Полукруг циферблата также заменили: на его месте красовались новые, цельные часы, указывавшие время каждому жителю нового Илитиона.
Либерти позволила порыву ветра пробежаться по белой тунике, которая заканчивалась чуть выше её коленей. Позади послышались первые звуки мелодии, предназначенной для неё одной. Девушка обвела взглядом зрителей – грохот приветственных аплодисментов отдавался в голове забытыми залпами фейерверков. Музыка лилась сквозь Либерти струнными аккордами арф и пышных скрипок. Торжественно, чуть меланхолично, оркестр медленно погружал зал в гипнотический ритм. То были символы иной эпохи – и мелодия, и девушка на сцене.
Либерти танцевала. Она поднялась сюда лишь за этим, и теперь отрывисто, сквозь каждое движение щедро дарила людям своё сердце. Величественная музыка сопровождала все её шаги, вкрадчиво нашёптывая зрителям историю, которая уже давно была у них на устах. А Либерти раз за разом умирала на сцене, делая это добровольно, с неимоверной радостью, и вновь оживала под сотнями пламенных взглядов.