– И это повод, чтобы продолжать рисковать своей жизнью? – резко перебил он. – Мне безумно страшно за тебя, Имани, как ты этого не понимаешь?
– Хватит! – отрезал мистер Гесс. – Твоя сестра управляется с огнём ничуть не хуже тебя.
Он обратил внимание на Либерти и смягчился:
– Простите за эти разборки. Могу я узнать Ваше имя?
– Либерти Роуз из Зоннебурга.
Артист благосклонно кивнул:
– Я и мои дети рады приветствовать Вас в Амфитеатре Желаний.
– Беги отсюда, пока не поздно, – хмуро добавил Эдвин. Имани уронила веера и с беспокойством в глазах придвинулась ближе к брату.
Сверху полилась медленная, лиричная музыка. Юноша указал глазами на дверь:
– Сейчас выступает Люсиль. Если действительно хочешь понять, что здесь происходит, тебе стоит взглянуть.
Он оттолкнулся от кресла, вставая на ноги и сбрасывая с колена ладонь Имани. Под пристальным взглядом отца Эдвин пересёк комнату и склонился над небольшой раковиной у стены. Либерти увидела, как он ожесточённо начал смывать с лица чёрную краску. Находиться в гримёрной становилось невыносимо, и она решила не упускать возможность вырваться из замкнутого пространства, наполненного лишь безысходностью семьи Гесс. Либерти подошла к двери и легко толкнула её от себя, вновь оказываясь в коридоре. Последним, что она увидела, покидая комнату, были мутные разводы на лице Эдвина: краска стекала вниз, пачкая его шею и руки, а глаза казались мокрыми не от воды, а от слёз.
Либерти захлопнула дверь и направилась в сторону, противоположную той, откуда привела её Люсиль. Звуки оркестра становились всё громче, огни на потолке – ярче. Она вышла в круглый холл, к которому с разных сторон тянулись несколько точно таких же коридоров. Около каждого из них дежурили гвардейцы: Либерти поняла, что через противоположные коридоры можно было попасть в основное крыло.
«Вы-то мне и нужны… – подумала она, вглядываясь в суровые лица представителей порядка. – Так может, стоит просто попытаться прорваться туда, чтобы они схватили меня уже здесь?».
Столичные гвардейцы показались ей куда более ответственными и преданными своему делу: они заметно напряглись сразу же, как Либерти начала вглядываться вглубь закрытых коридоров. Она не сомневалась, что стоило бы ей сделать шаг в их сторону, и она тут же встретилась бы с несколькими острыми шпагами.
«Нет, всё должно случиться по-другому. Я обязана выйти на сцену Амфитеатра».
Освещённый хрустальной люстрой холл заканчивался с одной стороны занавесом из багрового бархата. Именно из-за него доносились звуки музыки и шум толпы Праздных. Либерти оставила гвардейцев и приблизилась к толстой ткани вплотную, прислушиваясь, а потом и вовсе отгибая занавес в сторону. В её глаза тут же ударил яркий свет; сцена была залита жемчужно-белым светом десятков софитов. В ложе справа от сцены расположились музыканты: чёрные фраки делали их похожими на изогнутые и тонкие скрипичные ключи. Казалось, что и сам Амфитеатр Желаний превратился в огромный орган, подыгрывавший своим глухим гулом скрипкам, флейтам и изящному роялю. Либерти повернулась влево, наблюдая за тем, что происходило прямо перед кулисой. Люсиль порхала в воздухе; вращаясь вокруг себя с неимоверной скоростью, она изламывала тело в бесконечном множестве фигур и трюковых элементов, взмывая наверх. Над сценой её держал толстый трос, который тянулся откуда-то со второго этажа, и крепился – Либерти проследила за ним и ахнула от изумления – к металлическому кольцу в волосах Люсиль. Девушку поддерживала в воздухе только прочность её собственных светлых прядей. Когда она замирала в одной позе и прокручивалась вокруг своей оси, то напоминала игрушку из музыкальной шкатулки: такая же миниатюрная и прекрасная в свете софитов, такая же хрупкая. Либерти оценила расстояние между Люсиль и желтым мрамором сцены. Любая ошибка на такой высоте могла стать роковой – но, возможно, Эдвин был прав, и публика была не прочь насладиться новым жестоким зрелищем. Артистка застыла в глубоком шпагате; в тот момент, когда она повернулась к толпе спиной, Либерти разглядела на её лице выражение тщательно скрываемой боли, которая могла вырваться наружу лишь в момент неведенья окружающих. Наблюдая за Люсиль со стороны, танцовщица вдруг почувствовала тяжесть в собственной голове. Она отвела взгляд от сцены, переводя его на зрительный зал. Там, внизу, бушевало море: сотни пёстрых пятен, в которые сливались лица и руки Праздных, колыхались в ритме музыки и движений Люсиль. В толпе царило абсолютное молчание: они словно ждали конца представления, чтобы решить, достойна ли артистка их аплодисментов. Либерти стиснула в руке ткань занавеса. Прошло немало времени, прежде чем она начала различать отдельных людей в массе бесконечных, уходящих наверх кирпичных рядов Амфитеатра. В глаза сразу же бросались зрители в ярких нарядах, походивших на те, которые Либерти видела вечером, проезжая по улицам Гедонбурга. Однако многие в толпе выглядели совсем не так, как обыкновенно рисовали для обывателей образ Праздного: они носили строгую одежду спокойных цветов, лишённую вычурных элементов, и заявляли о своём статусе лаконично – фактом присутствия в Амфитеатре Желаний. Для них роскошь в обыденной жизни была ненужным капризом – всё своё величие они оставляли для часов торжества. Девушка вдруг вспомнила одни из последних слов Эмила, которые он шептал ей во время прощания: «Может быть, ты найдёшь в Гедонбурге свою настоящую семью? Ведь и у тебя когда-то были родители…». Однако Либерти не помнила почти ничего о своей жизни до труппы и приюта. Лишь изредка, когда она вглядывалась в зеркало, в подсознании всплывали чьи-то тёмные глаза, походившие на её собственные, но принадлежавшие кому-то другому; расчёсывая длинные волосы, она иногда вспоминала, как к её лицу склонялись другие тёмно-русые кудри. Пару раз в голове промелькали какие-то душные комнаты с тусклым освещением, потом неразборчивые крики… теперь же, рассматривая лица в толпе, Либерти понимала: её родители точно не могли находиться ни среди Праздных, ни тем более за кулисами Амфитеатра Желаний.