Из ложи музыкантов вынырнул низкий мужчина в фиолетовом костюме из вельвета. Его длинные усы оценивающе дёрнулись, когда он покосился на девушек.
– Либерти Роуз?
Она вскинула голову.
– Твоё выступление следующее. Что играть музыкантам?
Либерти размышляла недолго. Мелодия тоже должна была выступить частью её представления.
– В Зоннебурге есть марш, под который рабочие на фабриках фейерверков начинают и заканчивают смену. Пусть исполнят его.
Люсиль удивлённо заморгала. Вельветовый костюм недоверчиво протянул:
– Не думаю, что они знают…
– Этот марш знает каждый в Илитионе, – отрезала Либерти. Мужчина недовольно закашлялся и уполз обратно к оркестру.
Она стащила с ног жёсткие сапоги и сделала несколько вращений на холодном полу, готовясь к танцу. Если Праздные жаждали из ряда вон выходящих выступлений, то она их точно не разочарует. Осознание того, кто именно будет её главным зрителем в этот вечер, медленно сводило Либерти с ума.
– Я определённо постараюсь, – прошептала она так, что не услышала даже стоявшая рядом Люсиль. Музыка на сцене оборвалась.
Когда поток артисток, вытекавших обратно в холл, иссяк, Либерти подошла к багровому занавесу. Она сжала в кулаке плотную ткань и на секунду закрыла глаза. Голос мужчины в фиолетовом костюме, выполнявшего роль конферансье, проревел совсем рядом:
– Многоуважаемые дамы и господа! Для всех вас в Амфитеатре Желаний загорается новая звезда. Либерти Роуз из Зоннебурга!
С абсолютно пустой головой Либерти отбросила кулису в сторону:
– Мне было приятно познакомиться с тобой, Люсиль.
– Постой! – зашептала сзади артистка. – Ты же это несерьёзно, верно? Я до последнего была уверена, что ты шутишь… нельзя играть с Праздными в такие игры!
Она стояла, не поворачивая голову в сторону Люсиль, но вслушиваясь в её слова.
– В конце концов, там же президент Гресл!
Либерти сделала шаг вперёд. Артистка Амфитеатра вцепилась в её запястье:
– Нет, ты же нас всех погубишь!
Она отбросила назад руку Люсиль, делая ещё один шаг. Справа загудели трубы, и Либерти Роуз вступила на сцену Амфитеатра Желаний.
Шорохи и приглушённые голоса за кулисой тут же потонули в звуках строгого марша. Медленно наступая на природные узоры мрамора, который цеплялся за босые ноги острым холодом, она подошла к самому краю сцены, как к смертельному обрыву. Ничто теперь не отделяло Либерти от наблюдателей её собственного зрелища. Скучающие, безэмоциональные – на неё смотрело бесчисленное множество глаз. Людское море тихо шепталось, колыхаясь в свете ярких фонарей. Либерти бросила взгляд в небо, чтобы встретиться с идеальным диском полной луны, а затем оторвала глаза от бледного света. Наконец, она уронила голову вниз.
В первом ряду Амфитеатра сидели трое. Слева расположился кудрявый юноша, окидывавший довольным взглядом всё, что его окружало. С другой стороны на мягкой обивке, которой был облицован кирпич, замерла в напряжённой позе молодая девушка со шпагой на поясе. Либерти взглянула в самый центр Амфитеатра и увидела его. Скай Гресл, словно сошедший с ненавистного ей портрета, восседал на своём почётном месте, устремив вверх взгляд – самый холодный из всех, которые она разглядела в толпе – наблюдая за ней и насквозь пробирая морозом. Либерти вцепилась глазами в худое, подобное восковой маске лицо, обладатель которого смог уничтожить жизнь не только в самом себе, но и в жителях подвластной ему страны. Замерев на краю сцены, она чувствовала, как внутри неё разгорается пламя. Президент Гресл выжидающе не отводил взгляд. Либерти начала танец.
Сымитировав ритм марша, она бросилась назад. Остановившись в центре сцены и приняв непринуждённую позу, Либерти всем своим видом старалась показать толпе, что в её глазах они не увидят страха перед статусом и властью. Даже если она сама не была до конца в этом уверена, ей следовало играть роль – дерзкую, не признающую авторитетов нахалку – ради того, чтобы нарушить покой Праздных. Они, конечно, узнали мелодию марша, и в сочетании с действиями Либерти это многих приводило в замешательство. Она видела, как на пустых холстах лиц, лишённых эмоций, начинала проступать яркая краска шока и возмущения.
Либерти вытянула руки в стороны и станцевала несколько комбинаций так, словно вместо ладоней у неё были острые, рассекающие воздух лезвия. Она не заботилась об идеальности движений, напротив, делая всё небрежно и почти несуразно. Выгибаясь в причудливые фигуры, словно поддразнивая публику, Либерти полностью отдалась инстинктам собственного тела и позволила ему ломаться по странным законам её сумасшедшей импровизации. Шёпот в толпе рос с каждой секундой. Она вдруг опустилась на одно колено, прикладывая руку к сердцу в издевающемся жесте, а потом сорвалась с места и кинулась к краю сцены, выполняя арабеск в прыжке за миллиметр от обрыва. Послышались крики и оханья: некоторым в толпе почудилось, что танцовщица свалится прямо им на головы. Либерти отзеркалила эмоции зрителей, передразнивая Праздных и наигранно хватаясь за голову в рваном пируэте. Она чувствовала, как диктует им свои правила – у сидящих в Амфитеатре не было другого выбора, кроме как наблюдать за представлением и невольно поддаваться на издёвки артистки. Праздные жаждали шоу, но доведённая до отчаяния Либерти решила позволить им стать его частью, наслаждаясь каждым моментом своего последнего и главного выступления. За ней на сцене наблюдали много раз, но только теперь она была уверена в том, что её танец не забудется.