– Просто ты здесь недавно, Дженни. Многого не знаешь, можешь наделать глупостей. Нас с Либерти назначили приглядывать за тобой, поэтому мы и стараемся тебе помочь! А насчёт разговоров, не надо. Ты знаешь, что мы оба воспринимаем тебя всерьёз, – заметил Конан.
– Приглядывать? – из-за карманного зеркальца выглянула вездесущая Азалия, вторая танцовщица труппы. – Ой, Конан, не смеши так, у меня помада потечёт! Да за твоей Либерти нужно приглядывать сильнее, чем за Дженни!
– Почему это она моя? – удивился фокусник.
– Почему это за мной нужно приглядывать? – напряглась Либерти.
– А зачем ты сегодня сбежала от Праздного? Влезла со своим номером, испортила порядок выступлений… к чему это всё, а? – Азалия вопросительно изогнула бровь. – Наши родители тебя любят, а ты себе только цену набиваешь?
У Азалии была раздражающая Либерти привычка называть Стиллов «родителями» или «мамой и папой», хотя отношения между артистами и директорами труппы всегда были исключительно деловыми. В детстве она ещё мечтала почувствовать от своих начальников родительскую поддержку, но эти желания быстро разбились о реальность. Либерти знала, что все ласковые восклицания миссис Стилл длились до первого же промаха, и имела этому немало подтверждений.
– Азалия, не злись, – ответила она, даже не посмотрев в сторону девушки с медовыми волосами. – Ресницы отклеятся.
Танцовщица вспыхнула и больше не встревала в разговор, забившись в угол и бормоча под себе под нос:
– Подумаешь… если бы ты действительно была так талантлива, Либерти Роуз, то уже давно выступала бы на вечеринках Праздных. Хотя, кто знает, может ты и отказалась бы. Ты же у нас гордая…
Долговязый Элио уже дремал у двери; из угла Азалии тоже вскоре перестали доносится шорохи. Улеглась и неугомонная Дженни. Либерти подошла к стоявшей на полу лампе, чтобы приглушить её и без того тусклый свет: от изменения освещения розовые плакаты на стенах фургона стали мутно-бордовыми. Либерти вернулась к Конану.
– Я действительно переживаю за Дженни, – шепнула она, натирая ноги лечебным кремом. – Что будет с ней потом? Что потом будет со всеми нами?
– Ты о чём? – нехотя отозвался Конан. Он уже давно был готов заснуть.
– Помнишь, как мы попали сюда из приютов? Когда Стиллы выбирали детей в труппу?
– Да, и что с того?
– Когда мы только стали частью труппы, здесь были взрослые артисты. Хотя, в том возрасте нам все казались взрослыми, – лихорадочно шептала Либерти, совсем забыв о своём отказе от ночных размышлений. – Скорее всего, они были чуть старше теперешних нас. Мы выросли рядом с ними, они научили нас всему, а что потом? Куда пропали все артисты, Конан?
Фокусник задумался, вращая на запястье кольцо из своего реквизита:
– Наверное, когда подросли мы, мистер и миссис Стилл занялись новым поколением…
– А старое списали со счетов? Выгнали и обрекли на нищету? Они ведь знают, что артистам только и остаётся, что выступать! Что с ними стало, Конан? Что станет с нами? Подумай, если заменили их, то когда-нибудь заменят и нас! А ведь мы ещё будем молоды, но Стиллам понадобится новая кровь… нас просто выставят на улицу!
– А что ты предлагаешь, Либерти? – устало зашипел Конан, цепляясь за свои короткие пряди грязно-песочного цвета. – Мы живём хорошо, и у нас есть всё, чтобы прожить так ещё долго.
– Но это пока… ты вообще не думаешь о своём будущем?
– Будущее для меня слишком далеко, чтобы в него заглядывать, – зевнул фокусник. – Тем более в наших реалиях.
– Об этом я и говорю! – Либерти повысила голос. – Всё упирается лишь в то, что мы обречены из-за режима праздников!
– Мы хотя бы не мучаемся из-за него. Раньше ещё было престижно, скажем, работать в какой-нибудь больнице… мне мистер Стилл так рассказывал. Теперь нет. Праздники – вот всё, что осталось у Илитиона. И мы с тобой имеем к ним прямое отношение. С голоду не умрём, это точно. Если артист и правда чего-то стоит, он не пропадёт. Есть те, кто из-за праздников страдает – но это точно не про тебя и меня. Так к чему сетовать на жизнь?
– Я не сетую, Конан! Но иногда я думаю, что могла бы…
Фокусник вскочил с места и подбежал к окну фургона, которое было заклеено старой газетой. Оторвав бумагу от стекла, он позволил жёлтому свету фонарей и вспышкам разноцветных гирлянд проникать внутрь.
– Подойди! – он сам подтащил Либерти к окну. – Смотри, нет, смотри сюда! Вот наш мир: эти улицы, эта сцена…
Его голос делался всё раздражительнее. Либерти молчала.
– …эта площадь, этот человек!..
Она посмотрела туда, куда указывал фокусник, чувствуя у себя на плече тяжесть его холодной руки. Дом по другую сторону площади был украшен огромным портретом молодого человека с глазами цвета стали. Из-под светлых волос выступало бледное в свете луны лицо с нечитаемым выражением. Нельзя было сказать точно, улыбался он или хмурился. Скай Гресл, президент республики Илитион, смотрел на Либерти сквозь окно старого фургона.