– Разве в провинции не учат манерам? – он снисходительно поднял брови, выполняя новый ловкий манёвр; девушке пришлось поспешно отпрыгнуть в сторону.
– В провинции учат, как не умереть от голода! – Либерти бросилась на него в нараставшем приступе ярости. – Но Вас, кажется, это мало заботит!
Гресл задумчиво склонил голову набок. Подол чёрного пальто развевался каждый раз, когда президент наступал на девушку.
– Я всегда держу ситуацию в стране под контролем, – он без труда отбил изощрённый выпад Либерти. – Однако в последнее время мне слишком часто приходится отвлекаться на действия мятежников.
– Неужели?! – она сделала шаг назад, а потом вернулась обратно ловким изгибом всего тела, завершая танцевальный элемент движением вооружённой руки. – Может, это Буревестники виноваты во всех несчастьях людей? Мы создали ужасные условия для жизни? Мы мучаем их праздниками? Мы устроили тот пожар в Зоннебурге, в котором погиб невинный мистер Флаттер?!
Взмах бледной кисти: скрепя сердце, девушка отступила вновь.
– Опять эта фамилия… – президент начал контратаку. – Однако этой семье не везёт.
– Не везёт? Это Ваша фамилия стала для Илитиона настоящим проклятием! – зашипела Либерти, вспоминая предыдущего правителя Республики. Она надеялась, что упоминание семьи вызовет у Гресла вспышку гнева – он, напротив, начал вести себя ещё более сдержанно.
Сражение продолжилось без слов, хотя мысленно Либерти не умолкала ни на секунду, посылая сотни проклятий прямо в холодные глаза. Её подогревал азарт и желание не сдаться даже в том случае, если битва продолжится ещё несколько часов. Кто бы не вышел из неё победителем, девушка не собиралась убирать шпагу в ножны.
Рукав из плотной тёмной ткани медленно пополз наверх, обнажая белую рубашку и кожу запястья, которая практически сливалась с ней; Гресл выгнул руку и направил укол вперёд.
– И как всё-таки Вы, – Либерти не могла не заметить, как он подчёркивал в речи вежливое обращение к ней. – Как Вы оказались в компании Буревестников?
Девушке показалось, что он опять решил напомнить ей: совсем недавно она была всего лишь провинциальной танцовщицей.
– Я бы оказалась в любой компании, – Либерти увернулась от хитрого манёвра – достаточно хитрого для того, кто в двадцать лет сосредоточил в своих руках власть над всем государством. – Если бы только это ускорило мой путь к расправе над Вами!
Гресл наклонился вперёд, сдавливая шпагу Либерти своей собственной и уводя оба острия ближе к телу девушки. Ещё ни разу за всё сражение его шпага не оказывалась так близко. Стиснув рукоять из последних сил, Либерти упрямо давила на неё, не позволяя президенту завершить атаку. Её взгляд упал на чёрный галстук, сбившийся набок из-за стремительных перемещений: на ткани была закреплена золотая брошь, изображавшая один из столичных мостов и перекликавшаяся своим ярким отливом с цепочкой часов, которые девушка видела во время знакомства с Греслом. Они оказались при нём и теперь: съехавшая ткань пальто открыла нагрудный карман пиджака, куда и уходила тонкая золотая линия. Всё, что принадлежало президенту и было ему дорого, находилось совсем рядом с Либерти. Его драгоценности, его жизнь. И тяжёлый, действовавший на нервы аромат одеколона: в нём были ноты вишни и что-то ещё, дурманившее и путавшее рассудок. Стиснув зубы и стараясь не вдыхать раздражавший запах, чтобы не зайтись приступом кашля, девушка с отвращением взглянула в черты худого лица.
– Об этом я и говорю, – вдруг тихо протянул Гресл, продолжая оборвавшийся разговор. – Удел Вашего предводителя – сладкие речи об избавлении от гнёта. Однако Вас, кажется, заботит не столько режим праздников, сколько моя личность.
– Ваша личность и есть режим! – прошептала Либерти, пересиливая жажду отбросить шпагу и вцепиться в бледную шею руками. Президент наклонился ещё ниже:
– Тогда что же олицетворяет Ваша?
Девушка рванулась вперёд, толкая оружие от себя и заставляя Гресла нехотя отступить.
– Смерть этого режима! – она отрывисто взмахнула шпагой, готовясь произнести любую гневную тираду, которая только могла вывести президента на эмоции.
– Или же мою собственную смерть? – Гресл поднял глаза с холодным интересом. Взгляд Либерти случайно переместился за его спину: она увидела, как к залитой золотом трибуне проследовал предводитель Буревестников. Арес оглядел оставшийся в одиночестве микрофон, а затем окинул глазами толпу, замерев в открытой позе на нижней ступени. Девушка увидела, как его широкие плечи качнулись вслед за глубоким вздохом; над головами зрителей пронёсся звучный голос.