Либерти вдруг вспомнила, как надменно Гресл заявил о том, что появление Буревестников всё же не увенчалось абсолютной победой, но промолчала.
– Здесь я согласна с бешеным, – Рей с удовлетворением откинулась на спинку стула. – Такой момент торжества был нужен нам всем, причём уже давно. Но заиграться означало бы совершить ошибку.
– Нам незачем было оставаться дольше, – поддержал её Арес. – Мы сделали всё, что нужно – прямо озвучили свою позицию. Следующее решение за Праздными.
Он поднялся из-за стола, окидывая воодушевляющим взглядом собравшихся:
– А мы пока установим диалог с народом.
Когда с одной из низких провинциальных крыш открылся вид на Центральную площадь, Либерти показалось, что она не была там очень давно. Или вообще никогда: наблюдение за знакомым местом с необычного угла заставило её почувствовать себя по-новому. Белые и жёлтые дома, облицованные балками из тёмного дерева, по-прежнему обступали площадь в компании высохших лип и кустов дёрена, ветки которых давно облетели из-за отсутствия ухода и теперь торчали из земли кроваво-красными палками. На углу соседней улицы девушка заметила серый фургон; сердце тут же узнало его и забилось быстрее. Стоявший рядом Тео похлопал рукой по ящику, доверху набитому выкраденными друзьями фейерверками.
– Даже жаль немного, что я сегодня придерживаюсь классики, – он усмехнулся с лукавым видом. – Мне безумно понравился эффект от краски! Говорил же: я могу достать, что угодно!
– И кого угодно, – абсолютно ровным тоном заметила Рей.
Перед деревянной сценой уже выросла плотная толпа. Их ожидание продлилось недолго: занавес распахнулся, открывая зрителям и Буревестникам обзор на артистов. Перед публикой стоял Элио в компании своей гитары и Эмила. Либерти шумно выдохнула, обеспокоенно оглядывая каждую черту мальчика. Он носил новую, слегка большую рубашку; непослушные рыжие волосы были аккуратно зачёсаны назад – происки миссис Стилл. Эмил не выглядел слабо или подавлено, и лишь на его лице читалась лёгкая грусть, которая отчего-то делала его похожим на самого Элио. Музыкант начал тихо наигрывать медленную мелодию; мальчик подошёл к стоявшей на краю сцены стойке с микрофоном, смущённо взглянул в толпу – и вдруг запел. Его голос был робким, иногда даже слишком тихим, но с каждым новым мгновением крепчал, всё увереннее разносясь над площадью нежными переливами детского тембра. Толпа в удивлении замерла; Либерти заворожённо следила за всеми движениями лица Эмила. Он пел изумительно красиво – девушка подумала о том, что если в Илитионе и существовало когда-то настоящее искусство, то оно звучало именно так. Зрители с пристальным вниманием вслушивались в каждое слово, не прерывая выступление пустыми окриками или бешеными, ненужными овациями. Они не наступали друг на друга, пытаясь прорваться ближе к сцене; наоборот, Либерти показалось, что толпа словно почтительно расступилась перед искренностью музыки. Её вдруг пронзило осознание того, что и эти люди, которых она всегда считала ведомой массой, всё ещё были способны понять цену чего-то действительно значимого. Это не было похоже на обыкновенный провинциальный праздник – на Центральной площади Зоннебурга происходило нечто большее. Эмил продолжал петь, с уверенностью и надеждой вглядываясь в тёмное небо. Он исполнял композицию, известную каждому уроженцу севера; одни называли её колыбельной, другие – ласковой серенадой, но все до единого любили эту песню, сберегая в душе строчки как некий сокровенный дар.
Тео наклонился вперёд, приглядываясь к сцене:
– Это твой, да?.. – он впечатлённо вздохнул. – Нехило.
Когда Либерти отдавала Эмила под крыло Элио, она и подумать не могла, что у того раскроется талант к пению. Теперь же она припоминала обрывки разговоров с мальчиком: он не раз говорил ей, что прежде всегда засыпал под песни мамы.
Детский голос растворился в последних напевах мелодии. Элио подошёл ближе к краю сцены и передал гитару в руки Эмила. Тот смутился вновь, но всё же принял инструмент, крепко удерживая его на весу, и бережно коснулся пальцами нескольких струн, извлекая на свет свой первый аккорд. Толпа как будто очнулась и начала ободряюще аплодировать; Либерти показалось, что в этих овациях проскользнули ноты участия. Артисты сдержанно поклонились и исчезли со сцены так же стремительно, как и появились, оставляя зрителей наедине с неизведанными, тёплыми ощущениями.