Мистер Флаттер, умышленно обрекая себя на меньший заработок, ушёл вместе с сыном на отдалённый Закатный бульвар. Либерти представила, как они вдвоём стоят у своей красной палатки, зазывая случайных прохожих. Ходил ли кто-то вообще в такие места по праздникам? Наверное, только те, у кого средств меньше, чем у самих Флаттеров. Слоняясь без цели между людских колонн, она тут же нарисовала в голове, как Эмил держится за потрёпанную куртку отца, и на усталом лице мистера Флаттера, из-под его тёмных, не похожих на шевелюру Эмила волос, появляется светлая улыбка. Если они встретят там бедных, то без долгих размышлений отдадут им последнюю выпечку и все разноцветные конфеты. Либерти замедлила шаг, но потом вдруг сорвалась с места. Она должна была как-то помочь Флаттерам.
В воздухе опять мелькнула яркая вспышка, сопровождающаяся громом. Либерти взглянула на небо: «Разве фейерверки на сегодня не закончились?». Крики людей усилились, но, кажется, перестали быть радостными. Она поняла, что на этот раз дело было не в «звёздах и огне».
– Буревестники! Это Буревестники! – послышался сзади тревожный голос мистера Стилла. – Они здесь… артисты, ко мне!
Потоки людей потекли в разные концы площади, но Либерти кинулась туда, откуда раздавались звуки фейерверков. За её спиной продолжал гудеть голос директора труппы, однако она и не думала ему внимать. Ей впервые представилась возможность увидеть легендарных Буревестников в действии.
Никто не знал, откуда именно они взялись. Однажды во время праздника в Гедонбурге на одной из главных площадей столицы появились трое: назвав себя Буревестниками, они объявили войну режиму праздников. Их речи призывали к борьбе и были наполнены такими словами, которые в Илитионе редко решались употреблять. Три мятежника непременно появлялись на праздниках в разных уголках страны – за ними началась охота, но гвардия так и не смогла напасть на след. Каждое новое торжество они встречали в другом месте, сопровождая его обращениями к людям, которые от страха иногда даже затыкали уши – действия Буревестников были смелыми, даже чересчур смелыми для Илитиона. Мистер и миссис Стилл называли их разбойниками и очень опасались столкнуться с бунтовщиками лично, хотя Буревестники никогда не нападали на людей, применяя оружие только во время стычек с гвардейцами, из которых всегда умело выпутывались. Чаще известия о мятежниках доходили из столицы; наконец, они решили навестить и Зоннебург.
Либерти добежала до того конца площади, где вчера произошла история с венками. Каждая новость о Буревестниках была для неё сродни порыву свежего ветра: то, о чём они говорили в своих речах, находило отражение в мыслях самой девушки. Она никогда не думала об открытом протесте и теперь боялась признаться самой себе, что слова Буревестников, обрывки которых иногда передавали друг другу в толпе пугливые голоса, слишком походили на её собственные. Либерти была бы не против праздников, но увидела за свою жизнь слишком много загубленных из-за них судеб. Глаза уже болели от наблюдений за тем, как у ярких палаток толпились дети, через силу запихивая в рот сладости, чтобы хотя бы чем-то утолить голод. В ушах звенело слишком много разговоров о том, как людей ловили на тайных подработках по выходным, на которые те вынуждены были пойти, только чтобы выжить. Но главное – у Либерти болело сердце от того, как народ терял на праздниках остатки рассудка. В последнее время участились несчастные случаи во время торжеств – городские службы и предприятия теряли ответственность за свои действия. Многие сферы жизни пришли в запустение; остатки искусства были вытеснены пышными празднованиями и существовали только в их рамках. Либерти промчалась мимо высохших до основания лип, украшенных, словно для издёвки, яркими лентами: выглядело так, как будто покойника нарядили в карнавальный костюм. Поэтому её и тянуло к Буревестникам неправильным, сломанным магнитом, который отрывал от всего привычного и грозился выбросить в пучину неизвестности. Нет, девушка не была готова отказаться от своей жизни и отправиться вслед за мятежниками. Однако прожить без них теперь, когда они обнаружили себя и вскрывали самые потаённые, загноившиеся раны Илитиона, она тоже не могла.