Арес поднялся на ноги:
– Нам всем давно пора отдохнуть.
– Погодите!
Все обернулись на прозвучавший слишком громко голос Тео. Тот слегка смутился и пояснил:
– Кажется, после сегодняшнего было бы нечестно оставлять Зоннебургскую Звезду в неведении.
– Ты о чём? – не поняла Рей, однако Либерти сразу почувствовала истинную цель друга.
– О себе. Вы двое знаете мою историю, – он перевёл искренний взгляд на девушку. – А вот ты ещё нет. Но послушайте все – может, сейчас я вспомню подробности, о которых забыл, рассказывая всё это год назад.
Арес опустился обратно за стол. Либерти наблюдала за Тео, осознавая, что ему всё ещё было неловко поднимать тему, касавшуюся его собственной жизни. Но после всех переживаний, которые она замечала на его жизнерадостном лице, ей было просто необходимо пролить свет на прошлое Айви.
Он начал говорить с привычной беззаботной ухмылкой, словно силясь показать, что всё было как обычно; но с самого начала истории каждому из слушателей казалось, что рассказ Тео шёл вразрез всей его натуре. Даже речь Айви приобрела непривычный оттенок серьёзности и хмурой задумчивости, обнажая совершенно иные чувства, скрытые в его бунтарской душе:
– Я вырос в обыкновенной семье рабочих. С детства познал фабричную романтику: скрип механизмов, запах гари… Но что-то в этом меня тянуло – не в том смысле, что я хотел всю жизнь корпеть над станком. Я мечтал проникнуть в самую суть, понять, как устроено всё, что меня окружало, я жаждал сам создать что-то новое!..
– Скажи проще: в детстве ты был заучкой, – Рей сдержанно рассмеялась.
– Заткнись, ладно? – Тео повысил голос ещё сильнее. – Но, чёрт возьми, да! Я стащил в школьной библиотеке все книги по механике и физике. Конечно, в основном там рассказывалось про фейерверки, но и это притягивало меня! И притягивает до сих пор!
В тоне Айви послышался обыденный для него азарт. Страстная любовь друга к пиротехнике вдруг стала вполне объяснимой для Либерти.
– Единственное, чего я не понимал, – почему мы использовали всю мощь заводов ради ярких пустышек? Мне хотелось быть полезным – действительно полезным! Я стал мастерить, изобретать. Сбегал с праздников, чтобы испытать на пустыре очередную поделку. Помнится, я даже сколотил отцу подвижную вешалку, которая плевалась в него шарфом каждый раз, когда он собирался выйти из дома и открывал дверь.
Заметив на себе непонимающие взгляды, Тео поспешил уточнить:
– У него лёгкие слабые – мать всегда заставляет его кутаться потеплее, а он забывает…
В его тёмных глазах не смогла скрыться лёгкая грусть. Либерти вдруг осенило:
– А твои родители… тоже работают с фейерверками?
Айви кивнул.
– Значит, та фабрика, на которой мы были…
– Я бегал там ребёнком – знаю каждый угол.
– А рабочий, который видел нас там? – она не могла остановиться. – Он заметил нас, я знаю!
Тео кивнул вновь – твёрдо и даже гордо:
– Мой отец. Он просил меня не соваться к ним часто. Я не хочу, чтобы у него были проблемы, но… по-другому никак.
– Что сказали тебе родители? Когда ты ушёл от них сюда? – Либерти задумалась. Тем, кого окружали настоящие близкие люди, отрезать прошлое было куда сложнее.
– Давай я сначала расскажу, как вообще попал к Буревестникам. Когда мне стукнуло семнадцать, то обнаружилось, что выход у меня был один – на фабрику, вслед за родителями. А ведь до этого я на что-то надеялся, к чему-то стремился. Хотел учиться в столице, чтобы потом продолжить работу над своими изобретениями. Хотел быть выпускником одной из академий Гедонбурга – ведь после этого можно было встать во главе любой фабрики, и я мечтал, как буду убеждать всех делать что-то полезное! Ну и идиот же я был!
Он совсем не весело рассмеялся.
– Мне твердили – родители, что-то понимавшие учителя – что в столичных академиях учатся только дети Праздных. Я не слушал, я верил в то, что стану тем, кто сможет всё изменить!..
Тео осёкся, переводя дух и продолжая странно монотонным голосом:
– Я до сих пор помню тот душный кабинет, куда я пришёл на экзамен. Помню те лица – насмешливые, презрительные. Они допустили меня только ради собственной потехи. А потом выгнали, с позором, со свистами! Хуже и быть не могло… хотя нет, могло!.. В комиссии сидел Бигэтс – в качестве приглашённого из числа выпускников или чёрт его знает, в качестве кого. Он догнал меня в коридоре. Знаете, что он сказал?! «Может быть, всё и к лучшему…». Меня тогда перекосило от его лицемерия. Я не удержался и самым вежливым образом высказал всё, что думал о нём и о его Праздной шайке. Высказал прямо в его слащавое лицо!.. Помню, как я ехал домой с порванными чертежами в руках, рыдая от злобы и собственной беспомощности… В тот день во мне что-то переменилось. Я мог бы смириться, пойти на завод – но я понимал, что в скором времени здоровье отца не позволит ему работать, а я рано или поздно сцеплюсь с начальником и погибну от гвардейской шпаги прямо на смене. Я решил: мне нужно изменить хоть что-то, совершить самую малость, даже если в итоге это не поможет ни мне, ни близким. Я был готов упасть на дно, но хотел сделать это с чистой совестью. С чувством того, что я пытался огрызаться из последних сил…