Арес и Рей вспоминали вкус детства, всё активнее хватая печенье. Тео уничтожал одну за другой провинциальные лепёшки. Либерти усмехнулась и потянулась за яблоком:
– Выходит, это для меня?
– Верно, – кивнул предводитель с мягкой улыбкой. – Вырваны из лап кондитеров за секунду до погребения в карамели.
– Ну уж нет, – Либерти замотала головой, вновь вспоминая Центральную площадь. – Худшего сочетания я в жизни не пробовала.
Она осторожно откусила яблоко, словно опасаясь встретиться с сахарным слоем на кожуре. На губах остался сок. Слегка кислый, но совершенно настоящий. Либерти удовлетворённо выдохнула, вновь кусая фрукт с заметным удовольствием:
– Так явно лучше.
Арес внимательно оглядел её и Тео:
– Яблоки – отдельно, карамель – отдельно… прославленная зоннебургская изобретательность!
Он ухмыльнулся и вдруг добавил:
– Вот, за что я так люблю провинциальных.
Повисло неожиданное молчание. Айви весело фыркнул:
– Что-то мне подсказывает, это относится не ко мне.
Либерти стиснула в руке яблоко и бегло метнула глаза в сторону Тео: тот уставился на неё с лукавой улыбкой. Она вздохнула и плавно перевела взгляд на предводителя. Арес смотрел на неё с открытой непосредственностью, совсем не чувствуя неловкости и словно не понимая, почему она вообще должна была возникнуть. Действительно, никто в трезвом рассудке не стал бы искать глубинный смысл в случайной фразе предводителя. Но каким бы бессмысленным не казался намёк Тео, слова Ареса ещё раз прогремели в голове Либерти, окрасившись в иной, пугающий своей неизвестностью оттенок. В конце концов, Айви уже не раз попирал здравый смысл и оказывался прав, но девушке отчего-то хотелось верить, что в этот раз он ошибся. Думать о предводителе Буревестников в таком ключе было странно. Странно и ново.
Зелёные глаза улыбнулись ей тёплым светом, как будто давая понять, что всё осталось прежним. Но мысли Либерти уже стремглав неслись в никуда, летели прямо к обрыву безудержного безрассудства, заставляя её задуматься о том, что было бы с ней и Аресом, если бы вместо клейма мятежников они оба носили только беспечные улыбки юности. Тогда всё было бы по-другому. Тогда Либерти, возможно, позволила бы себе посмотреть на Ареса не только как на предводителя сопротивления и человека, разделявшего её ненависть к режиму… Безусловно, за эту неделю он стал ей надёжным другом – желать большего было бы глупо. Они всё ещё жили в Илитионе. В прежнем Илитионе.
Пытаясь напомнить об этом самой себе, Либерти мысленно нырнула в глубь собственных переживаний, нарочно извлекая те, которые могли быстрее всего вернуть её в дееспособное состояние.
– Как поживает наш дорогой президент Гресл? – протянула она обыденным тоном.
– Писали об итогах вчерашнего собрания, – Арес перевёл взгляд туда, где должен был находиться центр Гедонбурга. – Разговор и правда коснулся нас – увы, комплиментов там не прозвучало.
– Само собой, – усмехнулся Тео.
Вспомнив происшествия на мосту, Либерти ощутила сильное чувство досады. Оно тут же взбодрило её, побудив думать о скором, вполне возможном реванше. Она знала: в следующий раз Скай Гресл не отделается речами про непонятного Столичного Пересмешника и побеги с поля битвы.
– Кстати, – девушка вовремя вспомнила ещё об одном волновавшем её вопросе. – Вы не знаете, кто такой…
– Погоди, – слегка нетерпеливо перебила её Рей, глядя на Ареса. – Неужели это всё, что известно о собрании?
– Разумеется, нет, – предводитель провёл пальцами по воротнику своей рубашки и слабо ухмыльнулся. – Главная новость Республики Илитион: из гимна всё же убрали куплет о Столичном Пересмешнике…
Либерти не выдержала.
– Кто-нибудь объяснит мне, кто такой этот Столичный Пересмешник?! Мне кажется, я скоро сойду с ума, если не узнаю, что здесь происходит… почему, наконец, все вокруг его так ненавидят?!
– Потому что раньше любили без памяти.
Голос Ареса вдруг сделался задумчивым и тихим. Либерти озадаченно взглянула на Тео, но тот лишь развёл руками:
– На меня не смотри, я не больше твоего знаю! Какой-то франт столичный – вот всё, что могу сказать…
– Люди не делятся на столичных и провинциальных, – отрезала Рей.
– Ладно, успокойтесь, – Арес обвёл их взглядом. – В Зоннебурге эту историю умышленно не придавали огласке. Либерти и Тео, я расскажу вам всё, что знаю о Столичном Пересмешнике.
Все четверо сидели на мягкой ткани, окружённые пустынными крышами и лучами солнца. Предводитель решил не испытывать терпение тех, у кого его и так не было:
– В одной Праздной семье, утратившей былое величие, но всё же пользовавшейся в обществе Гедонбурга уважением, родился сын. Родители видели в нём свою единственную надежду вернуть себе высокий статус и прожить безбедную жизнь. Они безумно любили сына, подмечали с детства все его способности, и наконец окончательно поверили в то, что он – своим талантом, своим упорством – сможет обеспечить себе счастье в кругу Праздных. Отец нанял ему лучших учителей, мать обучала всем искусствам, какими владела сама. Воодушевлённый мальчик усердно выполнял все просьбы родителей, старался отточить до совершенства все те навыки, которые могли пригодиться ему в высшем обществе, он трудился и рос… Впервые о нём заговорили, когда он появился на одном из столичных балов в пятилетнем возрасте. Тогда этот ребёнок очаровал всех своей игрой на фортепьяно. Многие Праздные были поражены тем, какое богатство сумело отыскать давно позабытое ими семейство – все начали с любопытством наблюдать за успехами мальчика. Он же стал появляться на богатых вечерах всё чаще: приглашали его и родителей, гордо сопровождавших своего сына и ценивших наследника, как свой главный козырь в хвастливом обществе. Ребёнок продолжал заниматься, работая над старыми умениями и приобретая новые: вскоре он не только играл на нескольких музыкальных инструментах, но и пел, танцевал, декламировал стихи, рисовал незатейливые портреты гостей, фехтовал, играл в шахматы с лучшими умами столицы, искусно беседовал о литературе и истории Республики, мог с достоинством поддержать разговор о торговых делах с серьёзными фабрикантами и осыпать блестящими комплиментами сопровождавших их дам… Когда ему исполнилось пятнадцать, его семья не только получила былое влияние в среде Праздных, но и возвысилась над многими, кто прежде был для них недосягаем. Столичная элита словно сошла с ума: все видели в том юноше идеал режима праздников, молодые равнялись на него, как на кумира, взрослые и пожилые люди молчаливо восхищались, бросая взгляды укора в сторону собственных детей. А он продолжал развлекать толпу, делал всё, что бы они не пожелали, и ни одно пышное торжество в резиденциях и закрытых салонах уже не могло обойтись без него, как без самого почётного гостя. Праздные вдохновились этим юношей настолько, что окрестили его Столичным Пересмешником – символом развлечения, своей певчей птицей, рождённой лишь для того, чтобы торжествовал режим Илитиона. Дошло до того, что в гимне Республики появился новый куплет – ведь никто из вас не помнит, чтобы мы пели о Пересмешнике в раннем детстве?