Стево не винил её: одинокой женщине, да ещё такой красавице, как Камелия, в жизни пришлось вынести очень многое, раз она и опыта набралась, и цену себе узнала. И не разменяла своей красоты на дома терпимости.
— Ну так что?
— Дело сложное. Ранее я с его светлостью знакома не была.
Камелия положила ногу на ногу, отвернулась от Стево так, чтобы был виден её профиль, и потёрла шею, будто она у неё заболела от долгого напряга. «Ищет, как бы от нас отвязаться», — подумал Стево, но прерывать Камелию не спешил.
Если та лжёт, сама себя выдаст.
— С чего бы он стал нам помогать? Нам всем. Ну приду я к нему, так мне и поможет. Тем более, это не сложно: обвинить вас, выгородив меня.
— Тогда почему не идёшь?
Вэли вцепился в гадалку, как гончая в лису, теперь надо ему не мешать.
— Неужели за общее дело ратуешь? Ты с нами первую весну. Появилась невесть откуда, что помешает кануть, невесть куда.
— Ну не канула же!
По лицу Камелии прошла судорога, будто у припадочного. Стево видел этих несчастных, отмеченных печатью Дьявола. Но Камелия ранее не подавала признаков этой болезни, и в её магии ничего такого не было. У припадочных движения размашистые, когда нервничают, они часто круты характером, подозрительны, а гадалка — сама доброта и покладистость.
И всё же ему на мгновение показалось, что сейчас чеовеческое лицо слезет с Камелии, обнажив другую сущность.
Стево следил за всеми, поэтому не мог вглядеться в лицо Камелии, как ему бы хотелось. Да и подозрения у неё вызвать опасался. Сейчас они вместе держаться должны.
— Значит, не можешь? Ладно, завтра Вайю отпустят, и на рассвете следующего дня тихонько снимемся. Со стражниками договорюсь.
— Э… Я, может, чего не то скажу, не серчай, Стево, — Тома выступил вперёд и теребил в мощных руках, более подходящих кузнецу, чем пекарю, старый полинялый берет. — Уйти-то, оно надёжней да опасней. Стало быть, виновны.
— А ты печёшься о своей репутации? — засмеялась Камелия, обнажив ровные белоснежные зубы. Откинула волнистые тёмные волосы на спину, показав белоснежную гладкую шею, как у девицы. Стево некстати вспомнил, что пахнет кожа Камелии: как густые луговые травы в мае и как что-то ещё, звериное.
И это совсем не аромат, купленный на рынке провинциального городка, которых в королевстве не счесть, как ромашек в поле, и не аптекарский благородный запах, это что-то другое. Первозданное, настоящее, сильное, как взмахи крыла орлицы.
— Тома прав, — Стево кивнул мужчине и тот, раскрасневшийся и неуклюжий, с облегчением поспешил занять место у выхода в кибитку. — И не потому, что заботимся о репутации. Без выходных документов в другой городок не сунешься, да и далеко отсюда не уйдёшь.
— Ищеек у местных нет.
Вэли принялся грызть тонкую палочку, которую сам же выстругал для очистки зубов.
— Пока их выпишут откуда-нибудь, мы будем уже далеко, — Камелия кокетливо поправила волосы и улыбнулась Вэли. Сегодня она была на редкость игрива, чего ранее Стево за ней не замечал. Неужели взревновал? Что между ними было? Одна ночь, да и та по слабости.
По утешению.
— Я предупреждала тебя.
Осмелилась-таки взглянуть ему в лицо.
— Кровь, смерть и деньги. Первое-второе было, может, скоро и третье наступит.
Вэли дёрнулся, но смолчал.
— Господин, — послышался тоненький голосок за спиной Тома. Стево не сразу понял, что это горбун Ромэл. Он выступил вперёд, поднял маленькую голову и прищурился, будто от яркого света.
— Говори, не бойся. У всех равный голос, — подбодрил Стево, удивляясь смелости того, кто разумом от ребёнка не отличался.
Наверное, поэтому и смел. Устами младенца иногда глаголят Высшие силы.
— Второй день вороны криком кричат. Не на помойках, возле нас. И крыльями машут, но улетать не торопятся, даже если камень в них кинешь. Нехорошо это.
И глаза горбуна с робкой надеждой заглянули прямо в душу. Всё одно к одному складывается: нехорошо.