— Это возможно, — ответил Озол. — А если не успеет, ты, как отец красноармейца, можешь заключить с МТС договор.
— Боюсь я пускать на свое поле эти машины, — махнул Пакалн рукой. — Вывернут мертвый слой наверх, и расти ничего не будет. Теперь ведь агрономы рекомендуют глубокую вспашку. Эти господа в городе все выдумывают. Мы же всему от земли учимся. Нам сама природа говорит, когда сеять ячмень, когда сажать картошку.
— Природа очень скупа к нам. Поэтому человек старается взять от нее больше, чем она дает добровольно. Скрещивает новые сорта и заставляет расти хлеб и картофель на далеком севере, где раньше об этом и не мечтали. То же самое и со вспашкой земли. Вспашешь поглубже, удобришь и вскоре увидишь, как земля отблагодарит.
— Я этой благодарности уже не дождусь, — покачал головой Пакалн.
— Зато Юрис тебя помянет — каждое поколение должно передавать своим наследникам землю лучше возделанной, чем получило от отцов.
— Не будь этой войны, тогда все было бы по-другому. — Пакалн помрачнел. — Теперь — поля заросли сорняками, лошадей и скотину забрали немцы, людей угнали с собой. У многих даже крова нет. Вот и я думаю — вдруг с моим Юлисом что-нибудь приключится. Дома-то я этого не говорю, наоборот — утешаю Альвину, когда она плачет. А как призадумаюсь ночью — мне ведь, старику, не спится, — так страшно делается; как она одна с маленьким ребенком проживет, если Юлис не вернется, а меня костлявая позовет?..
— Вот тут-то Альвине и помогут машины, которые ты только что хаял, — заметил Озол.
— Что ж, вообще-то я ведь не противник машин, каким был мой отец. Как он охал, когда впервые привезли на двор молотилку, — вспоминал Пакалн.
— Как бы ты не заохал, когда на твои поля приедет трактор, — рассмеялся Озол. — Чем больше машин, тем легче жизнь.
— Это правда, — согласился Пакалн. — А все-таки как-то боязно заводить что-нибудь новое на своем поле. Хочется сперва посмотреть, как пойдет у других.
— Так обычно бывает. При немцах вас тут пугали колхозами. Рассказывали всякие страхи, изображали их вроде каторги, — заметил Озол.
— Еще и нынче стращают. Говорят, как кончится война, так — пой или плачь — заберут у всех землю и скотину и дома в кучу сгонят. Но скажи по душам, — Пакалн наклонился ближе к Озолу, — как же на самом-то деле будет? Стоит ли еще стараться?
— Вы, крестьяне, совсем не так воспринимаете колхозное дело, — вспылил Озол. — Словно Советское правительство собирается загонять вас в колхозы, досаждать вам и обижать неизвестно за что. Во-первых, в колхозы никого не гонят. Во-вторых, объединяются потому, что общий труд делает жизнь более легкой.
— Ново это для нас, потому и пугает, — перебил его Пакалн. — Если бы мы своими глазами могли все это посмотреть, убедиться, что так лучше, то не стали бы и спорить.
— Вот кончится война, поезжайте, посмотрите, — посоветовал Озол. — Теперь нас от русских и других советских народов уже не отделяет китайская стена. Только стены лжи еще не разрушены. У тебя самого сестра и шурин работают в колхозе. Напиши, может, съездишь погостить. Если землю как следует обрабатывать, то она не может не родить, — пояснял Озол.
— Это верно! Лентяю дай огородную землю, у него и там ничего не вырастет. Как вот, к примеру, у нашего Калинки. И зачем только вы его допустили к общественному добру? — сердился Пакалн.
— Мы его уже прогнали, — сообщил Озол.
— Вот это правильно, — обрадовался Пакалн. — Я уже давно думал, нашелся бы кто да рассказал бы тебе, разве сам ты его не знаешь?
— А ты не мог приехать или написать?
— Куда мне, — протянул Пакалн. — В жизни никогда ни на кого не жаловался.
Они миновали Рубенский лес. Озолу надо было слезть.
— Но ты все же подумай о тракторах-то, — Озол на прощанье крепко пожал старику руку. — И запомни — ни тебя, ни кого-либо другого силой в колхоз не потащат. Но я думаю, что со временем вы сами захотите работать сообща.
Озол шагал вдоль опушки леса и думал, как трудно расшевелить такого крестьянина. Торчит на своем клочке земли, словно обомшелый камень. Новые мысли, новые речи о другой, более полноценной жизни не доходят до него, ибо в нем укоренились старые привычки, от тихого течения жизни рассудок и чувства стали вялыми.
Взять того же Пакална. Он во всех отношениях порядочный человек, весь век был в хомуте, как рабочая лошадь, но попробуй облегчить ему жизнь. Он не желает нам, большевикам, зла, но помочь активно, сообщить хотя бы о непорядках, которые он видит и которые ему самому не нравятся, — нет, нет, только не это — ведь он не пойдет «жаловаться на другого».