У исполкома Лауск встретил Марию Перкон, которая выглядела порозовевшей, то ли от быстрой ходьбы и мартовского ветра, то ли от волновавшего ее желания скорее получить в руки драгоценную грамоту, на которой будет написано ее имя и которая будет удостоверять, что пятнадцать гектаров жирной земли Саркалисов отдаются ей и ее детям.
— Даже не могу понять, Лауск, что происходит, — начала она, поздоровавшись, — недавно еще, осенью, казалось, что уж никогда не будет справедливости на свете.
— А куда же ей, справедливости-то, деваться, — ответил Лауск, улыбаясь во все свое усатое лицо. — Куда же ей деваться, — повторил он.
— Я им, красноармейцам, три пары носок связала и к празднику послала, — рассказывала Мария, полная благодарности. — Больше шерсти не было, а то связала бы еще, хотя и темно по вечерам. Сколько раз я думала, откуда это столько сил находят красноармейцы. Другой бы остановился на нашей границе, махнул бы рукой, пусть, мол, они сами у себя справляются с немцами. А они не такие. Знают, что нам немцев одолеть не под силу, мало нас. Более сильных уже давно по одному забрали, да многих из них извели. Вот я и связала носки. Хоть и пустяк, а все же мне очень хотелось свою руку приложить.
Разговаривая, они направились в исполком и вошли вместе с другими в большую до сих пор пустовавшую комнату. Сегодня она была натоплена и разукрашена по-праздничному. На столе, покрытом красной материей, были расставлены кувшины с зелеными еловыми ветками. Люди толпились в дверях, тихо перешептываясь, но никто не осмеливался войти первым, словно не решаясь нарушить строгую торжественность, царившую в помещении.
Но вот открылась дверь канцелярии, и из нее вышли представитель уезда Вилис Бауска, которого здесь видели впервые, председатель волостного исполкома Ванаг и секретарь Зента Плауде.
— Смелее, смелее, — подбадривал Бауска, — заходите и занимайте места! Вы ведь новые хозяева волости, — добавил он, улыбаясь, когда люди расступились, чтобы дать им дорогу. — Сегодня ваш день. Мы здесь только так, между прочим.
Когда новые хозяева уселись на расставленные в ряды стулья и земельная комиссия заняла места за столом, Ванаг взял слово, чтобы разъяснить собравшимся, почему в волости произошла задержка с вручением актов на пользование землей.
— Кулаку удалось втереться в среду наших работников, он начал было делить землю по-своему. Пока мы исправили сотворенные им подлости, пока измерили землю, чтобы каждый знал свои межи, почти подоспела весна. Мы сделали все, чтобы, как только высохнет земля, вы могли проложить первые борозды на своих полях. Слово имеет заместитель председателя уездного исполнительного комитета товарищ Бауска, — закончил он отрывисто.
Бауска встал и долго смотрел в лица сидевших перед ним людей, Он видел их впервые, но они казались ему старыми знакомыми, с которыми вместе вырос и изо дня в день вместе работал. Он и на самом деле рос среди таких же батраков и батрачек, среди парней и девушек, которые так же, как и он, с восьми лет оставляли родительские гнезда и уходили к чужим, богатым хозяевам зарабатывать скудный ломоть хлеба. Вилису казалось, что тут же, в этой комнате, среди других виднеется заросшее жесткой бородой и все же такое доброе лицо отца, он как бы кивает ему и говорит: «Помнишь, сынок, как я прежде каждый вечер, словно отче наш, твердил: «Ах, Вилис, если бы нам дали кусочек топкого болота да еще полоску целины в Сухом бору, тогда можно было бы сказать, что на свете есть три счастливых человека». Да, отец и мать умерли, так и не получив ни топкого болота, ни песчаной целины. А здесь — другие такие же отцы и матери, которые всю жизнь могли только посматривать на лежавшую вокруг невозделанную землю; но они не смели о ней даже мечтать.