Третий жаловался, что нигде нельзя купить календарь.
Выступил и Салениек. Ему, как учителю, больно, что новое поколение не получает советских книг.
Отвечая, Бауска рассказал о трудностях восстановления, когда война еще продолжается: ведь заводы работают для военных нужд, железные дороги, автотранспорт заняты перевозкой военных материалов.
Собрание уже шло к концу, когда еще какой-то человек попросил слова. То был старый Пакалн, который задал вопрос — кто является кулаком?
— Как же это так? — допытывался Пакалн. — Если у меня всего двадцать восемь гектаров, а пашни всего-то гектаров десять, батраков не было и теперь нет, а кое-какими машинами я обзавелся, являюсь ли я кулаком?
— Нет, товарищ Пакалн, если вы только своим трудом, не используя чужую рабочую силу, добились известного достатка, то кулаком вас нельзя назвать и никто не назовет.
— Да уже назвали! — обиженно отозвался Пакалн и сел.
— А если назвали, то это большая ошибка, — пояснил Бауска, вопросительно посмотрев на Ванага, который сидел, опустив голову. — Я уже не раз предупреждал своих работников, чтобы не смешивали середняков с кулаками.
Зента наклонилась к Петеру и шепнула:
— Тебе надо извиниться!
Петер упрямо молчал. Но когда на него посмотрел Бауска, очевидно угадавший виновника конфликта, Петер почувствовал, что этот глубокий, пристальный взгляд требует от него объяснения. Да, надо сказать несколько слов, признать свою ошибку, иначе в глазах Бауски появится осуждение.
— Я погорячился, — признался он, не поднимая головы, — это было неправильно.
Зента видела, как трудно было Петеру произнести эти слова, но обрадовалась, что он их все-таки сказал. Бедный парень, ему пришлось перебороть себя. Можно себе представить, какой перелом произошел в нем в эти немногие минуты, ведь до сих пор она никак не могла уговорить его пойти к Пакалну и побеседовать с ним наедине, извиниться. А теперь он сделал это перед всей волостью. Зента незаметно пожала Петеру руку.
— Товарищ Ванаг допустил большую ошибку, — сказал Бауска, — но приятно то, что он ее признал. Он молодой работник, сами знаете, сколько перестрадал за свою короткую жизнь, но это, конечно, не дает ему права быть несдержанным. Будем надеяться, и я даже глубоко верю, что в будущем он сумеет крепко держать себя в руках. В этом ему поможет комсомольская организация и также каждый из вас, вся общественность — ваша строгая, но дружеская критика.
Когда собрание кончилось, Бауске громко и долго аплодировали. Старики наклонялись друг к другу и шептали:
— Вот если бы все работники были такими толковыми, как этот, тогда уж… тогда, да… Если бы такие почаще приезжали! Сразу стало яснее…
Бауска зашел к Яну Приеде. Он решил переночевать у него, а рано утром отправиться в город, завернув по дороге на МТС и в соседние волости. Комната у Яна была тепло натоплена, и Вилис с удовольствием прилег на диван. Эмма Сиетниек подала на стол ужин, а Ян с Иваном после собрания опять ушли к своим лошадям.
Бауске вдруг пришло в голову — хорошо бы еще побеседовать с Ванагом, а то не показалось бы председателю, что он, Вилис, остался о нем плохого мнения. Он попросил Эмму пойти посмотреть, в имении ли еще Ванаг, и если не уехал — пусть зайдет. Пока Бауска ждал, кто-то постучал — это был старый Пакалн.
— Вы уж не сердитесь на меня, что не даю вам покоя, — начал он, — но кто знает, когда опять приедете. Видите, как-то некрасиво сегодня получилось. Не думайте, что я на Петера Ванага жаловаться хотел или что-нибудь в этом роде. Когда вы упомянули, сколько он перестрадал, меня точно обухом по голове ударило. Мне подумалось: и впрямь ведь так, а я, старый хрыч, еще ссоры ищу с ним.
— Ничего, ничего, отец, — успокаивал его Бауска. — Всегда лучше напрямик высказаться, чем кулаки сжимать в карманах.
— Знаете, как это у нас тогда получилось, — рассказывал Пакалн. — Он такой горячий, а мне словно кто-то все время нашептывал: «Молод еще на старика нападать! Заработай такие кривые пальцы, — он разжал свои ладони, но пальцев выпрямить не мог, — тогда ругай меня!» Я ведь не так хорошо понимаю эти новые порядки, как вы, молодые, но своим старым умом соображаю, что тот, кто работу делает, нынешней власти вреда не причиняет. А у нас есть такие — языком горы готовы сдвинуть, а на работе ни с места.