Должно быть, Зента не сумела скрыть своего волнения, вероятно, на лице ее отразилось чувство отвращения, и Майга поняла. Зента увидела, как ее глаза застыли, словно гипнотизируя. «Как гадюка! Она смотрит, как гадюка!» — подумала Зента, вся дрожа. Шея Майги странно изогнулась, в глазах сверкнула злоба. Все это продолжалось лишь одно мгновение, затем Майга стремительно вскочила и с необыкновенным проворством сунула руку в карман, так же быстро выхватила ее и вскинула. Зента успела заметить в ее руке что-то черное и блестящее, затем она почувствовала толчок, ей показалось, что все рушится и кружится, заволакивается полной темнотой. Это было ее последнее ощущение.
Но ничто не рушилось. На дворе стоял ясный день, и к маленькому домику подходили пятеро вооруженных людей. Трое из них спрятались в сиреневых кустах, а двое направились к двери. Они не успели постучаться, как дверь распахнулась от сильного рывка и навстречу им выскочила Майга. При виде людей она пронзительно закричала:
— Помогите! Убили их!
Как безумная, Майга бросилась через большую цветочную клумбу. Словно не замечая никого и продолжая выкрикивать одни и те же слова, Майга метнулась в сторону рощи и побежала между сиреневыми кустами, но здесь ее схватили сильные руки и оттолкнули обратно. Убедившись, что ей не уйти, Майга притихла и залепетала:
— Там… убиты…
Ванаг отделился от группы и, споткнувшись о порог, бросился в дом. На полу, в луже крови, лежали Зента и ее мать.
Не понимая, что делает, он подхватил Зенту на руки, огляделся вокруг, словно ища, куда ее положить, затем выбежал со своей ношей во двор… Забыв обо всем, он кинулся к дороге, видимо, желая унести Зенту к себе в комнату, прочь от этого ужаса, от крови, хотя не знал, жива ли еще девушка.
— Что ты делаешь! — крикнул Упмалис. — Сейчас же положи ее на кровать. Осторожно, без сотрясения! Возможно, она еще жива.
Только теперь Ванаг сообразил, что она, быть может, и не жива, и еще бережнее, словно хрупкий надломленный цветок, он понес Зенту обратно в комнату и уложил на белую постель, которая сразу же начала окрашиваться в красный цвет.
Наказав остальным покрепче держать Майгу, Упмалис тоже направился в дом.
— Рана еще кровоточит, значит жива! — воскликнул он. — Беги скорей в местечко за фельдшером, он у тебя в комнате. Пусть идет со всем перевязочным материалом. Нет, останься, я привезу его на машине.
Он умчался на велосипеде Зенты, и не прошло и десяти минут, как «виллис» затормозил на маленьком дворике. В машине была и Мирдза. Окинув Майгу коротким враждебным взглядом, она вместе с фельдшером бросилась в комнату.
Глотая слезы, она помогла раздеть Зенту и увидела, что кровь струится из небольшой раны на боку. Фельдшер разорвал индивидуальный пакет, вынул из сумки еще марли и ваты и с помощью Мирдзы сделал перевязку.
— Будет жить, — заключил он, сам того не зная, что эти слова значат для Петера. Теперь он вновь обрел способность двигаться, помог перенести на кровать мать Зенты, но фельдшер, пощупав безжизненную руку старушки, покачал головой и тихо сказал:
— Умерла. Попало прямо в сердце.
Ванаг и Мирдза остались около Зенты. Пообещав прислать женщин, которые обрядили бы покойницу и прибрали комнату, Упмалис вышел, чтобы отвезти в местечко арестованную и ее охрану. Во дворе он что-то вспомнил и подошел к цветочной клумбе. Раздвинув густые цветы, он извлек пистолет — маленький, блестящий браунинг — и спрятал его в карман.
В исполкоме Майгу ввели к руководителю операции. Коротким жестом он предложил ей сесть. Некоторое время он смотрел на нее молча, затем сказал:
— Ну, «лесная кошка», Милия Рейхвальд, все-таки попались?
— Я не понимаю, о чем вы говорите? — резко ответила бывшая Майга Расман.
— Не может быть, чтобы вы забыли свое настоящее имя и унаследованную от отца фамилию!
— Мой отец был фабричный рабочий Расман, и он дал мне имя Майга, — ответила она в прежнем тоне.
— Ладно, не будем спорить о вашем отце. Кто он, это могла бы сказать только ваша мать. Хотя жены торговцев — типичнейшие мещанки, все же не исключена возможность экстравагантного романа и с фабричным рабочим.
— Не смейте издеваться над моей матерью! — выкрикнула арестованная и, заплакав, прикрыла глаза носовым платком.
— Вы сами затеяли это, — заметил допрашивающий. — Бросьте играть. Разве вы не видите, что ваша роль сыграна? Хватит вам осквернять имя комсомолки Майги Расман, замученной фашистами девушки. Предлагаю вам сознаться.