— Мне не в чем сознаваться, — всхлипывала Милия Рейхвальд. — Я не знаю, что вам от меня нужно?
— Почему вы стреляли в Зенту Плауде и ее мать? Вот что я хочу знать.
— Я не стреляла. Когда я вошла, они были уже убиты.
— Вашим браунингом? Да? — допрашивающий вынул из кармана найденное оружие. — Между прочим, он теперь разряжен, можете не пытаться выхватить его и пустить в действие.
— У меня никогда не было оружия, — отрицала Милия.
— Да? И это письмо не вы писали? — он достал из ящика найденную в лесу бумажку.
Милия взглянула на записку и покраснела, но тут же, сделав над собой усилие, попыталась выдать свое смятение за девическую стыдливость.
— Это я писала… своему жениху, — призналась она.
— Вилюму Саркалису? — насмешливо заметил допрашивающий.
— Нет. Я такого не знаю.
— Кому же тогда?
— Извините, это интимное дело, и я могу об этом не говорить. Мне надо было сообщить, чтобы он сегодня вечером ко мне не приходил.
— Ладно, на этом пока кончим.
Руководитель операции вызвал конвоиров и приказал увести Рейхвальд.
— Это закоренелая преступница, — рассказывал он Озолу, Кадикису и Упмалису, вошедшим к нему, когда увели арестованную. — Недавно мы выяснили, что в Лиепайском уезде комсомолка Майга Расман попала немцам в лапы. После ужасных пыток ее казнили. Ее документы передали Милии Рейхвальд, дочери торговца, которая в отместку за произведенную в свое время национализацию предприятий отца, а возможно, и в поисках острых ощущений, но скорее всего из ненависти к большевикам, поступила на работу в гестапо. Специальность — провокация. Она являлась в деревню будто для того, чтобы скрыться от трудовой повинности. Действуя сообща с шуцманами, она делала вид, что ей угрожает преследование немцев. Заручалась доверием враждебно настроенных к фашистам людей, даже снабжала их коммунистической литературой и подпольными воззваниями. И когда ей удавалось выследить всех, кто мог быть связан с подпольной работой и помогать партизанам, Милия-Майга спешила исчезнуть, чтобы всплыть в другом месте, а ее жертвы попадались в ненасытную пасть гестапо. С приближением Красной Армии она переквалифицировалась в специальной школе. Поступила в организацию «лесных кошек». Стала шпионкой, связной бандитов. Но почему она сегодня стреляла в обеих женщин, этого она нам, наверное, сразу не скажет.
— А почему мы не слышали выстрелов? — только теперь вспомнил Упмалис. — И почему она после того, как стреляла, задержалась?
— Пусть принесут туфли Милии, — обратился Кадикис к руководителю операции.
Когда туфли были принесены, Кадикис повернул их подошвами кверху и понюхал:
— Вон она какая! Не захотела, чтобы Джек показал свое искусство. Так он может утратить свою квалификацию. — Кадикис усмехнулся и пояснил: — Она задержалась, чтобы смазать подошвы керосином.
Из леса явился связной. Двукратная проческа не дала абсолютно никаких доказательств, что в заподозренном районе находится убежище бандитов. Грозила полная неудача. От Мелнайсов, которые были задержаны, ничего толком узнать нельзя было. Они не отрицали, что Миглы и Саркалисы время от времени приносили к ним продукты и письма, бандиты, чаще всего братья Миглы, забирали передачи по ночам или же Мелнайсы сами относили в условленное место. Казалось, тайное логово бандитов им на самом деле неизвестно. Арестованные супруги Миглы и Саркалиене с дочерью также уверяли, что ничего не знают.
— Если бы можно было взять с собой Ванага, — предложил Упмалис, — он, как бывалый партизан, скорее напал бы на след. Не может быть, чтобы письма оставляли далеко от логова бандитов. Но Ванаг, кажется, слишком потрясен. А может быть, все-таки…
— Пожалуй… — ответил Кадикис, поняв его. — Я думаю, что он уже пришел в себя. Надо действовать быстро. До вечера не так далеко, а ночью они могут ускользнуть.
Упмалис поехал к домику Зенты. Невесело было входить в домик, где девушка боролась со смертью, где только что вынесли из комнаты и положили в сарайчик на стол старушку, убитую Майгой, которую она баловала, как собственное дитя.
Зента лежала без сознания. Время от времени она шевелила губами, и тогда Мирдза по капле вливала ей в рот воду, а Петер немного приподнимал голову Зенты, чтобы вода не пролилась мимо. Упмалис рассказал Ванагу о безуспешности облавы.
— Мне кажется, что ты своим партизанским глазом мог бы увидеть лучше других, — закончил он. — Поэтому я хотел бы взять тебя с собой. Около Зенты могут остаться фельдшер и Мирдза, а двор будут охранять комсомольцы.
Петер выпрямился во весь рост. Если бы Упмалис видел его в тот день, когда он с обнаженной головой стоял в комнатке убитой матери, то убедился бы, что и сейчас в его глазах та же ненависть и решимость. Так уж случилось, что самые дорогие ему люди пролили свою кровь в схватке с подлым, безжалостным старым миром. Ему надо еще раз броситься в бой, он не может стоять у постели любимой девушки и, ломая руки, вздыхать.