Она осталась на месте, пока партия не направила ее в Киров, на курсы партийных и советских работников. И здесь она поняла все то, чего не могла понять в сороковом году. Она поняла сущность своей прежней среды, разглядела то, чего не видела раньше, когда испытывала смутные стремления к чему-то другому. Советское государство было тем «другим». Это она почувствовала, когда оно было создано, именно почувствовала, но теперь — она знала. И вся ее новая жизнь, все, что она обрела, освободившись от прежнего чувства неполноценности, теперь в сокровеннейшем уголке души было связано с Вилисом Бауской. Артур, как и вся прошлая жизнь, казался ограниченным, незначительным и скучным. Она еще не встретилась с Артуром, но уже одно то, что он остался вместе с теми, кого она с первых дней ненавидела, как воплощение отвратительнейшего зла, проводило между ними резкую грань, перешагнуть через которую не в состоянии ни он, ни она.
Эльза позвонила Вилису в уездный исполком и сообщила о своем новом задании. Она услыхала, как он сперва глубоко вздохнул, что делал всегда, когда хотел скрыть свое волнение.
— И когда ты поедешь туда? — спросил Вилис с деланным равнодушием.
— Завтра утром, — ответила Эльза и добавила: — Сегодня уже поздно.
— Но ты охотно поехала бы и сегодня? — снова, переведя дух, продолжал Вилис расспрашивать в довольно резком тоне.
Эльза не понимала, почему он задал этот вопрос. Она удивилась его волнению и, стараясь понять, замолчала.
— Тебя ведь там очень ждут! — в голосе Вилиса слышалась горечь и ирония.
Лишь теперь Эльзе стало ясно, почему Вилис порою становился мрачным и резким, когда она вспоминала свою родную сторону; он опасался, не воскреснет ли с неудержимой силой прошлое, связывающее ее с Артуром, как только она увидит свой бывший дом и встретит своего бывшего мужа, который ждал ее. «Ждал — и только пил!» — вспомнила Эльза рассказ приятельницы, и верность Артура ей показалась ничего не стоящей. С Артуром и его миром она уже покончила, но как это доказать Вилису, как заговорить с ним об этом? Он никогда не упоминал имени Артура, так же как и она. Вилис, добрый, хороший, наверное, втайне мучился, опасаясь, что она может уйти. Но нельзя же было по телефону сказать слова, которые бы убедили его, и она почувствовала, что ответ получился сухим.
— Ты возвращайся пораньше домой, тогда поговорим.
Вилис в самом деле пришел раньше обычного — часы показывали лишь девять. Но он был замкнут, неразговорчив. Эльза растерялась, и все теплые слова, которыми она готовилась его встретить, растаяли. Они молчали, и чем больше затягивалось молчание, тем тяжелее и мучительнее становилось оно. Эльза поставила на стол ужин, но Вилис не дотронулся до него и даже не ответил, когда она ему предложила есть. Он как бы еще глубже ушел в себя, еще больше ссутулился на своем стуле, оперся локтем здоровой руки о колено, а щеку подпер ладонью. Левая перебитая рука безжизненно повисла и своим бессилием резко отличалась от правой, сильной и волевой. Эльза смотрела на него и думала: почему он временами бывает таким суровым и причиняет боль себе и ей. Разве не было бы лучше сказать все, чем таить на сердце. Артур этого никогда не делал — невольно сравнила она, и это сравнение вывело ее из оцепенения. Она даже покраснела, вспомнив свой разговор с Озолом, когда они вместе возвращались в родную сторону. Почему она, когда Вилис переживает минуты подавленности, сравнивает его с Артуром? Артура она больше не любит, когда она видит его фотокарточку, валяющуюся вместе со старыми документами на дне чемодана, ни одна струнка не дрожит в ее сердце. Но она боится, не виною ли этому застрявшая где-то, еще непреодоленная, тайная тоска по тихим будням, привычному домашнему уюту.
Все ли перечувствованное и пережитое сегодня является искренним, не временное ли это увлечение? Ей стало стыдно за свое мысленное сравнение: Артур так никогда не поступал. Конечно, Артур никогда так не поступал, Артуру никогда ничто не было так дорого, как домашний уют, привычный порядок с точно отведенными часами для еды и сна, от которого его, наверное, не могло заставить отказаться даже такое потрясение, как война. И все же — он начал пить! Представив себе Артура пьяным, она усмехнулась. Эта неуместная усмешка вывела Вилиса из оцепенения. Он стремительно встал, накинул шинель, сунув в рукав правую руку, и взял портфель.