Уже было совсем темно, когда Мирдза проезжала мимо усадьбы Саркалисов. В окне старухи был свет, и за занавесками шевелились крупные тени. Казалось, по комнате двигается несколько человек. Со двора выбежала собака и пронзительно залаяла. Тени в окне внезапно растаяли. «Должно быть, Саркалиене перепугалась», — тихо усмехнулась Мирдза и позвала собаку; та узнала девушку, кормившую ее летом, и замолчала.
Как и следовало ожидать, мать еще не спала. При свете коптилки она штопала чулки. Когда Мирдза рассказала о предстоящей завтра работе, мать еще больше ссутулилась над своим рукоделием.
— Все уходят от меня, я всегда остаюсь одна, — заговорила мать, когда Мирдза села ужинать. — Отец ушел, тебя тоже почти никогда дома не бывает. — Она говорила это тихо, без упрека, словно сама с собой. — Хлеб одна убрала. Это бы еще ничего, сколько уж его там было. Но мысли, которые донимают меня, когда остаюсь одна, — что с ними делать?
— Мамочка, тебе надо пойти в наши бригады! — живо воскликнула Мирдза. — Вот и забудешь эти мысли.
— Нет, их нельзя забыть, — продолжала мать, словно не слыша дочери: — Ведь это мысли о Карлене. Я все помню, каким он был, когда родился. Как впервые закричал. Как начал ходить. Все, все. И как немцы увели его.
Мирдза ожидала, что мать снова начнет плакать. Но та не заплакала. И это было особенно тяжело, казалось, что мать придавило камнем, и она обессилела от криков и была так измучена, что больше не чувствовала боли. «Не начинает ли она терять рассудок? — испугалась Мирдза, но тут же прогнала эту внезапную мысль. — Просто она устала, и все».
— Иногда я завидую Лидумиете, — продолжала мать, — она верующая. А ведь это то же, что для утопающего соломинка. Я уже давно не верю, с молодости, когда твой отец мне объяснил все.
— Вот и правильно, — засмеялась Мирдза, — религия — это случайная соломинка, и она еще ни одного утопающего не спасла. Нужен спасательный круг, а его могут бросить только люди.
— Я и жду, жду такого спасения, — сказала мать, не поднимая глаз. — Ни в какие небесные чудеса я не верю, а голова — словно разрывается, — в ней трещит и стучит, и о чем бы я ни думала, всегда возвращаюсь к одному и тому же.
— Мамочка, ты устала. Пойдем спать, — предложила Мирдза, едва сдерживаясь, чтобы не зевнуть.
— Да, пойдем спать, — согласилась мать. — Может, хоть во сне увижу Карлена.
Утром Мирдза встала рано. Она сама хотела руководить бригадой, которая должна была убирать поля бывшего имения. Получилось так, что в первый день им предстояло обойтись без лошадей и жнеек. Проходя мимо усадьбы «Кламбуры», Мирдза взглянула на поля Пакална и увидела, что весь хлеб уже сложен в копны. «Не попробовать ли привлечь и Пакалнов на помощь», — осенила ее мысль, и она завернула на аллею, ведущую к усадьбе «Кламбуры».
Старый Пакалн хлопотал у жнейки.
— Я думала, что у вас уже все сжато, — разочарованно вздохнула Мирдза, пожелав доброго утра.
— У нас-то уже сжато, — ответил Пакалн, — а вот у тебя, дочка, еще нет. Слышал — ты вчера по всем концам искала помощников, но наш двор обошла. Наверно, думала, что такую старую обезьяну, как я, не стоит и звать, у него, мол, и так смерть с косой уже стоит за спиной. Не выйдет! От немцев удрал и от костлявой сбегу.
— Так вы поможете нам? — радостно воскликнула Мирдза.
— Придем оба, с сыном, — просто ответил Пакалн. — На волостном собрании твой отец сказал правильные слова. Всех премудростей нового времени я не понимаю, но то, что он сказал о немцах, дошло до самого моего сердца. Иди, дочка, мы сейчас прибудем. Пока обкашивайте межи.
Мирдза пришла на поле первой. С какого края начинать? Все готово, созрело и перезрело. Ржаное поле посерело, колосья поникли, но еще не ломались. Она взяла колос за стебель и встряхнула его. Зерна не посыпались, еще крепко держались в своих гнездышках. «Надо начинать с хлеба», — решила она и размахнулась косой.