Оба замолчали. Они слушали, как ветер, завывая, колышет рощу, как стая птиц, вспорхнула с качающихся ветвей и полетела искать более надежный ночлег, но этот ветер, казался порывистым вешним шквалом, который развеивает последнее оцепенение зимы, расковывает ручьи, растопляет снег и поднимает от земли влажный запах моха и тлеющих листьев.
Эрик бережно взял руку Мирдзы, и ей было приятно, что эта жесткая, мозолистая рука может быть такой нежной.
— У тебя есть немного времени? — спросил он.
— Да, — ответила Мирдза.
— Может, лучше погуляем, чем так стоять, — сказал Эрик и легко взял Мирдзу за локоть. — Ты, наверное, будешь смеяться надо мной, — начал он немного погодя, и Мирдза почувствовала, как трудно ему говорить.
— Нет, я никогда над тобой не смеюсь, — серьезно сказала Мирдза.
— Я уже третий вечер хожу по этой дороге, но ни разу у меня не хватило смелости дойти до твоего дома.
Мирдза молчала. Было бы неуместно спросить его: «Почему?»
— Я скоро уйду на фронт и поэтому хотел бы знать, будешь ли… будешь ли ты меня ждать? — большего он не осмелился спросить.
— Я буду ждать тебя, Эрик! Еще больше, я… — горячо начала Мирдза и не договорила.
Эрик остановился и, насколько это позволяла звездная осенняя ночь, пристально и долго смотрел девушке в глаза.
— Мирдза, у меня не хватает слов сказать, как я тебя люблю, — проговорил он наконец. — Я знаю, что с фронта могу и не вернуться. Или вернуться искалеченным.
— Эрик, молчи! — воскликнула Мирдза. — Ты не смеешь говорить о смерти. Я не могу этого слушать. Потому что слишком люблю. И каким бы ты ни пришел — без рук, без ног, — я навсегда останусь с тобой.
— Какое счастье, что я тебя встретил сегодня вечером, — тихо и радостно сказал Эрик.
— Ты не знаешь, почему это произошло? Я ведь хотела идти к тебе, — произнесла Мирдза.
— Ты? Ко мне?
— Но не дошла бы. На опушке леса у меня снова не хватило смелости, — засмеялась Мирдза. — Эрик, я становлюсь себе смешной. Я сегодня такая сентиментальная. Ни за что не узнала бы себя, если бы кто-нибудь изобразил меня в таком виде.
— Что же тогда мне сказать? — Эрик заразился ее веселостью. — Я уже третий день сентиментален.
— Да, но я ведь комсомолка, и мне, наверное, надо быть более уравновешенной, — сказала Мирдза серьезным тоном.
В ту ночь они долго гуляли по дороге, то в одну, то в другую сторону, и оба чувствовали, что хорошо и без слов, без обещаний. Блеклое небо часто прорезали падающие звезды, и Мирдза вспомнила давнишнее поверье: когда падает звезда, надо что-нибудь пожелать и это исполнится.
«Хочу, чтобы ты, любимый, вернулся целым и невредимым с поля боя! — пожелала она себе и посмеялась над собою: ведь это только суеверие. — Ну, ладно, пусть уж в эту ночь моя сентиментальность дополнится верой в приметы, — простила она себе. — Переболею сразу всеми болезнями и завтра буду совсем здоровой».
Сырость начала проникать сквозь одежду, и Эрик забеспокоился, как бы Мирдза не простудилась. Обняв за плечи, он проводил ее через рощу и тихо, но твердо сказал:
— А теперь тебе нужно идти домой.
Мирдза поняла, что твердость в голосе относилась больше к нему самому: разве ему легко будет одному возвращаться через рощу, по которой они только что шли вдвоем? Она легко обхватила его голову руками, погладила холодные щеки. Непроизвольно их губы соединились в первом поцелуе. После этого они больше не сказали друг другу ни слова. Каждый ушел в свою сторону, полный счастьем первой чистой любви.
— Я должен вернуться. Я вернусь, — говорил себе Эрик, медленно шагая через рощу.
— Что со мной случилось? — удивлялась Мирдза, приглаживая влажные волосы. — Завтра же я пойду к Зенте и стану прежней Мирдзой.
Хотя утро было сырое и облачное, Мирдза проснулась веселой и ликующей. Было еще рано, мать спала.
— Пусть поспит, бедняжка, — решила Мирдза и тихо выскользнула из комнаты. Сняв с изгороди подойник, она направилась в хлев доить корову. Пусть мать отдохнет — ей хотелось кого-нибудь пожалеть, быть доброй, сделать больше, чем в другие дни.
Когда Мирдза с полным подойником вернулась на кухню, мать уже встала и натягивала толстые шерстяные чулки.
— Что ты сегодня так рано поднялась? — спросила она. — Ведь вчера так поздно легла. Как ты можешь ходить так легко одетой. Прямо дрожь пробирает, когда на тебя смотришь. Такое пасмурное утро.
— Мамочка, ведь за тучами солнце. Когда это знаешь и не забываешь, то от этого может стать тепло, — ответила Мирдза, процеживая молоко.
— Хорошо, пока человек молод, — вздохнула мать. — Если и бывают заботы, то они быстрее проходят. Как грозовой дождь. То льет так, что кажется, весь мир затопит, то засверкает солнце еще ярче прежнего. А заботы в старости — как осень. Начнет моросить — день, два, неделю и месяц подряд.