— Она знала, — ответила Зента чуть погодя. — Сейчас я пошлю за ней Рудиса.
Но Майга уже входила сама в школу. Все лицо у нее было закутано в платок, выглядывал только нос. Глаза, прятавшиеся в тени платка, были грустные, как у человека, страдающего от сильной боли. Оказывается, что у Майги еще ночью разболелся зуб, она промучилась до утра, затем достала у хозяйки порошок и уснула. Поэтому она опоздала, и это ей очень неприятно. Зуб и теперь еще ноет. Пусть ей дадут самую трудную работу, она постарается выполнить свою норму.
Зенте стало жаль Майгу, она старалась уговорить ее, чтобы шла домой. Мирдзу также мучил стыд, ведь она всегда старалась видеть только плохие черты Майги. А тут человек настрадался, превозмогая боль, пришел на работу, а она с такой язвительностью спрашивает Зенту о третьей комсомолке. Словно стараясь загладить свою вину, Мирдза, как и Зента, искренне принялась упрашивать Майгу пойти домой. Но Майга и слышать не хотела — энергично искала метлу или тряпку. Только когда вокруг нее собрались чуть ли не все участники воскресника и стали уговаривать, она нехотя уступила.
Зента радовалась и гордилась, что Майга все же пришла в школу. Появление Расман и ее желание работать произвели на всех хорошее впечатление.
К вечеру школьное помещение и двор, чистые и убранные, прямо блестели, только пустые рамы да обломанные деревья говорили о войне.
Мирдза возвращалась домой недовольная собой и Зентой. Сегодня представлялась возможность поговорить с молодежью, узнать ее отношение к комсомолу, но ни она, ни Зента этого не сделали. Мирдза винила себя: она знала слабость Зенты, знала, что та не любила первой подходить к людям, но ждала, чтобы к ней подходили, так сказать, предлагали свою дружбу. Так у нее получилось с Майгой. Но местная молодежь стеснялась Зенты, считала ее образованной, занимающей высокую должность, стеснялась и даже как бы боялась ее. Мирдза сама могла переговорить с ребятами, но после размолвки с Зентой она чувствовала себя как бы отвергнутой, их дружба дала трещину. Больше всего она осуждала собственное упрямство. Как это было глупо, из-за упрямства тормозить комсомольскую работу, и все же она не могла перешагнуть через личную обиду. «Как же я смогу принять комсомольский билет? — с болью упрекала она себя. — Не лучше ли написать Эльзе, что она во мне ошиблась, что я не достойна быть членом комсомола? Но как же так, — она вдруг вздрогнула, — быть оторванной от комсомола?» Нет, этого нельзя перенести, нужно преодолеть свое самолюбие. Ах, если бы кто-нибудь помог, хорошенько бы выругал, пронял бы ее, а потом свел с Зентой и сказал: «Постыдитесь, девушки, и перестаньте капризничать! Разве вы не видите, что мелочность, словно ржавчина, покрывает ваши сердца, которые должны быть молодыми и чистыми!» Но где же встретить такого человека, когда все заняты делами более важными, чем ссора двух девушек! Надо будет самой собраться и съездить в уезд, может быть, поговорить с отцом, встретиться с Эльзой. В самом деле, как только закончатся осенние работы, она поедет в город. Каждая встреча с отцом, с Эльзой вызывала в ней подъем, побуждала к работе, к борьбе. Возможно, Эльза вовсе не сердилась на нее, когда уезжала, возможно, ей это показалось. Ведь часто так бывает, думаешь, что вот жизнь запуталась в каком-то шальном круговороте и нет больше выхода, а через некоторое время приходится чуть ли не смеяться над собой — круговорот-то оказался в собственной голове, а не в жизни. «Ах, Мирдза, Мирдза, когда же ты, наконец, станешь более разумной?» — она усмехнулась и дернула себя за ухо.
12
ЗЕМЛЯ
— Видал, Петер, как умно поступил Ян Калинка? — упрекала Ирма Думинь мужа, который уже вернулся из больницы. — Отдал свой дом в пользу волости, а сам пролез в какую-то комиссию по нарезке земли.
— Что же ты хочешь, чтобы и я свой дом отдал? — ответил Думинь вопросом, — Яну нечего было терять. Еще несколько лет, и крыша обвалилась бы ему на голову.
— Но что же мы теперь будем делать? — не унималась Ирма. — Тридцать гектаров у нас отрежут. Попробуй, обойдись тогда с оставшимися тридцатью. Все время ты надрывался, возделывал, а теперь заберет другой, кто раньше по свету шлялся. Год у одного, другой — неизвестно у кого. Нет на свете справедливости.
— Надо поговорить с Яном Приеде, может быть, сумеем оставить побольше, — сказал Думинь. — Книги в волости сгорели, кто же узнает, сколько у нас земли было.
— Поговорить-то можно, — махнула Ирма рукой. — Но я после того случая, когда он помог у нас вещи забрать, плохо ему верю. Кажется, что ему стоило показать в нашу пользу, — не захотел. Хорошо еще, что в суд не потащили.