Вы уже, наверное, знаете из сообщений нашего командования, что проклятые русские наступают, — писал в начале декабря 1941 года один из тех, кто еще незадолго до этого мнил себя покорителем Москвы. — Да, мои дорогие, я принимал участие в разных боях, но такого еще никогда не видел. Уже шесть дней, как русские наступают. Вы себе и представить не можете, какие у них силы! В таком аду я еще никогда не был…»
Письмо не дошло до адресата. Его нашли у окоченевшего гитлеровца на заснеженном поле в Подмосковье.
А вот еще одно такое же признание. Только автор у него другой, да и оттенки несколько иные.
«Мы сейчас начали отступать. Знаете ли вы, что такое отступление в русскую зиму? Наполеон это знал. Мы отступаем в буран и снег, в мороз, доходящий до 35 градусов… Я больше не могу…»
Ну, насчет русского мороза сгинувший от нашей пули фашист, конечно, преувеличивал. Но все остальное было верно. Теперь наступали мы. И на этот счет наши бойцы даже перефразировали известную всем поговорку: «Не все фашистам масленица, настал для них и великий пост».
Трудно себе даже представить, какую громадную работу проделали наши Коммунистическая партия, правительство, весь советский народ по мобилизации в кратчайшие сроки тех сил, которые оказались способными не только противостоять гитлеровским полчищам, но и остановить, а затем и погнать их от стен столицы.
Да, мы теперь наступали. Радость, воодушевление, высокий боевой настрой, горячее желание как можно быстрее идти вперед — вот те чувства, которые владели тогда всеми нами, от рядового бойца до маршала.
Именно в тот день, когда возомнивший себя властелином мира, но вместо этого нашедший бесславный конец под Москвой «завоеватель» России писал своим родственникам о наступающих русских, мы услышали ставшее историческим сообщение «В последний час». Его текст до сих пор хранится в моем личном архиве. Вот что в нем говорится:
«6 декабря 1941 года войска нашего, Западного, фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери…»
Далее сообщалось, что наши войска заняли города Рогачево, Солнечногорск, Истра, Сталиногорск, Михайлов, Епифань, районы Колюбакина, Локотни… За пять дней боев освобождено от врага более 400 населенных пунктов.
Перешли в контрнаступление и войска Калининского и Юго-Западного фронтов. Чуть позже, в середине декабря, устремились вперед и соединения наших армий, действовавших в центре Западного фронта.
Под Москвой занималась заря нашей грядущей победы.
…После нескольких дней, отведенных на приведение в порядок матчасти, наша бригада из Екатериновки совершила марш на юг, в район станции Таруса. Отсюда в составе 49-й армии мы должны были наступать в направлении Малоярославца, а затем — на Медынь. Но на пути к этим городам лежали десятки сел и деревень, больших и малых высот, дорог и рощ, откуда надо было тоже выбивать успевшие основательно закрепиться войска 4-й полевой армии врага.
Гитлеровцы за каждый опорный пункт цеплялись отчаянно. Оставляя село или деревню, они уничтожали в них все живое, сжигали дотла крестьянские избы и постройки, взрывали каменные строения. Бывало так: врываешься в отмеченный на карте населенный пункт, а его-то на самом деле и нет, только закопченные печные трубы гудят под лютым декабрьским ветром.
Помню, выбили мы фашистов из одной такой деревеньки. Два дня шел за нее бой, а на третий гитлеровцы не выдержали, побежали. Вошли мы в деревню и ахнули: одни трубы торчат. И ни души кругом. Постояли мы с Пелевиным около одного из пепелищ, от которого еще дымом тянуло, а потом собрали бойцов, сказали им:
— Смотрите и запоминайте, что оставляет после себя враг.
И не нужно было в тот момент произносить какие-то другие слова. Пепел пожарищ сам взывал к отмщению.
Мы уже намеревались было уходить из этой деревеньки, чтобы преследовать врага дальше, когда прибежал фельдшер батальона Рукавишников и доложил, что на окраине экипаж старшины Рыклина обнаружил спрятавшегося от фашистов местного жителя.
— Это дед древний, — рассказывал Рукавишников, пока мы со старшим лейтенантом П. П. Тормозом, переведенным недавно к нам из батальона легких танков на должность начальника штаба взамен назначенного в другое подразделение капитана Советкина, шли к окраинным пожарищам. — Ему лет девяносто с гаком. Забился в какую-то нору, сидит и плачет.
Нора на окраине деревни оказалась старым, полуразрушенным погребом, в котором сельчане обычно хранят картошку и всякие соленья. И сидел в этом погребе дед — очень старый и белый как лунь. Мы помогли ему выбраться. Он стоял в окружении танкистов, подслеповато щурился от дневного света, и по изрытым морщинами его щекам безостановочно катились слезы.