— Где пленные? — спросил я у Парамонова.
— Да у Евстигнеева. Он там с экипажами политбеседу проводит, а они у него вроде наглядного пособия стоят, — засмеялся командир роты.
— Пойдем, Григорий Ефимович, послушаем политбеседу, а заодно и посмотрим, что там за птицы такие попались, — предложил я Пелевину.
Тот отказался, буркнув в ответ:
— А что их разглядывать? Они мне и так осточертели. Отправьте в штаб бригады, пусть там разбираются.
Но я все же пошел в роту Парамонова. Еще издали увидел около командирской машины тесно сгрудившихся танкистов. Из середины доносился голос политрука роты А. И. Евстигнеева:
— Вот вам наглядный пример, товарищи бойцы, как Гитлер заботится о своих вояках. На дворе тридцать градусов мороза, а немецкий солдат в тонкой, дырявой шинелишке и сапогах, обвязанных соломой.
— Нехай не лезет, куда не треба. А то аж под самую Москву приперся. Ждали его тут, бисова выродка! — выкрикнул молодой танкист.
— Я с вами, товарищ Одарюк, совершенно согласен, — продолжал Евстигнеев. — Нечего им было совать свое свиное рыло в наш советский огород. Но я хочу сказать еще и вот о чем. Сравните, как одеты мы и как они. У нас ватники, полушубки, валенки, теплые шапки. Все это нам дал наш народ, чтобы мы еще крепче били врага и скорее выгнали его с советской земли. Наши люди, можно сказать, от себя последнее отрывают и дают нам. Они любят свою Красную Армию, видят в нас избавителей от всех бед, причиненных фашистами. А эти — бандиты с большой дороги, о них даже и позаботиться некому. Гитлер пообещал им в Москве теплые квартиры, а мы свою столицу взяли да и не отдали.
— Ихние квартиры вон на том погосте, — мрачно бросил кто-то.
Заметив меня, танкисты расступились, и перед моим взглядом предстала такая картина: стоят два гитлеровца — один солдат, другой обер-лейтенант, головы у них замотаны женскими платками, из платков торчат синие от холода носы, на сапогах у солдата намотан толстый слой соломы. У офицера сапоги, видимо, потеплее, но все равно мороз донимает, потому что обер-лейтенант то и дело колотит ногой об ногу. Шинели у обоих мятые, коробом топорщатся. Наверное, уже нечего было отобрать у крестьян и надеть поверх их. Солдат приплясывает на месте, затравленно поглядывает на танкистов. Офицер смотрит поверх голов отрешенным взглядом.
— Вот беседуем, товарищ комиссар, — сказал политрук Евстигнеев.
Услышав слово «комиссар», солдат забубнил что-то, сильнее зашмыгал носом.
— Чего он там? — поинтересовались танкисты.
— Говорит, что он рабочий. На заводе работал, — перевел Евстигнеев.
— Гляди ты, уже в пролетарии полез! — засмеялись танкисты. — Еще, чего доброго, объявит себя борцом против фашизма.
— А вы узнайте, товарищ политрук, не он ли вон те хаты поджигал. Да и про платок поинтересуйтесь, у какой бабки его отобрал.
— Тоже мне нашелся пролетарий! — возмутился командир танка старшина А. Ф. Устинов. — Вон Тельман у них, тот действительно пролетарий. Так они ж его в концлагерь упекли. А этот… Вот мы тоже все пролетарии. Потому что за справедливость, за правду воюем…
Долго еще не расходились танкисты, оживленно обсуждая тему политбеседы. Пленные же окончательно замерзли, и я поспешил отправить их в штаб бригады.
Да, многие из гитлеровцев стали уже не теми, какими были в самом начале войны или хотя бы месяц назад. У них заметно поубавилось наглости, самоуверенности, арийской спеси, явно обозначился моральный надлом. Кое-кто из них уже начал понимать, что запущенная руководством фашистской Германии страшная машина войны натолкнулась на непреодолимую преграду и теперь поворачивает в противоположную сторону, подминая ее же создателей.
* * *
Выбитый из Хрущево враг то и дело тревожил нас довольно сильным артиллерийско-минометным огнем, который вел из близлежащего Ольховского.
— Это село надо брать, — сказал подполковник А. С. Дружинин вызванным в штаб бригады командиру танкового полка майору М. М. Клименко и его комиссару И. Е. Размерову. — Потому что если мы в ближайшее время не очистим Ольховское, то фашисты немало пакостей могут натворить.
Но враг встретил нас на подступах к Ольховскому довольно плотным и организованным огнем. Две наши машины сразу же загорелись. А осколки и пулеметный огонь смахнули с брони пехоту. Она залегла и дальше уже продвинуться не смогла.
Мы с Пелевиным на этот раз находились в одном танке. Комбат держал постоянную связь с КП полка, руководил действиями рот. А я вел огонь из пушек по вражеской противотанковой батарее, бившей с окраины села.