С 20 апреля 1942 года бригада занималась боевой и политической учебой, организованной с учетом фронтового опыта. Политзанятия проводились под открытым небом, благо уже стало тепло. Классы оборудовали по-полевому: выкопали в земле полукругом ровики для ног, два столбика и доска — стол для руководителя. Вот и вся недолга.
На первых порах некоторые ротные удивлялись: какие, мол, на войне политзанятия? И политбесед вполне достаточно. Но мы с комбатом остались непреклонными.
Тематику получили из политотдела. Собственно, ее подсказывала нам и сама жизнь. Скажем, как можно было обойти вопросы сохранения военной тайны, сбережения воинского имущества. Еще более важно было разъяснить людям благородные цели Великой Отечественной войны, показать руководящую и организующую роль Коммунистической партии.
Большая работа велась и вокруг нового приказа Наркома обороны по боевой подготовке войск. Мы посвятили ему специальные политзанятия, тщательно подготовили к ним руководителей групп. Этот приказ обобщал опыт ведения боевых действий с июня 1941 года, указывал на недостатки в боевой учебе мирного периода, которые были особенно четко выявлены войной.
В трудах и заботах прошел май, наступил июнь. В один из субботних дней командир бригады приказал не проводить обычных занятий, а дать людям отдохнуть.
Мы с комбатом расстелили под сосной плащ-палатки, собираясь хоть на несколько часов отрешиться от нескончаемых забот, передохнуть в тени среди лесного разнотравья.
— Хороший будет денек! — с удовольствием промолвил старший лейтенант Коломиец, окидывая взглядом чистое голубое небо. — Тепло, и солнца вдоволь. В детстве, помнится, мы в эту пору с утра до вечера на речке пропадали. — Он расстегнул комбинезон, привалился спиной к сосне: — Искупаться бы!..
— А кто мешает? — сказал, подойдя к нам, начальник штаба старший лейтенант Тормоз. — Вон в той лощине речушка течет. Правда, в ней и воробью по колено, но есть бочажки и поглубже.
Коломиец, минуту поразмыслив, предложил мне:
— Аида, комиссар, искупаемся! Хоть пот с себя смоем.
Я согласился, и мы направились в лощину, наказав начальнику штаба в случае чего прислать за нами кого-либо из бойцов.
Речушка оказалась обыкновенным ручьем, пробившим себе русло сквозь густые заросли тальника. Вода была студеной и очень прозрачной. Отыскав что-то вроде заводи, быстренько разделись и плюхнулись с бережка. Здесь было неглубоко, всего по грудь. Но и этого достаточно. Мы с Арсентием Леонтьевичем взялись энергично намыливать друг друга, с удовольствием ощущая бодрящую силу родниковой воды.
Купаясь, я вспоминал и свою родную речку с необычным названием — Ягодная Ряса. Маловодная, тихая, она впадала в реку Воронеж. На ее зеленых берегах мы, деревенская малышня, пропадали днями напролет. В Ягодной Рясе водились ерши, лещи и язи, которых мы с дедом Михаилом, крепким еще семидесятилетним стариком, довольно успешно удили нехитрой снастью.
Счастливое было время!
— Ну вот, теперь жить можно! — радовался комбат, роняя вокруг себя хлопья пены. — Теперь и до Берлина легче будет добираться.
Однако вдоволь насладиться купанием нам все-таки не дали. Прибежал посланный начальником штаба младший сержант, крикнул мне с берега:
— Товарищ комиссар! Звонили из политотдела бригады, велели вам срочно прибыть туда.
— Одному или с комбатом?
— Старший лейтенант Тормоз сказал, что одному.
Ничего не поделаешь, надо собираться. Мы оделись и поспешили к штабу батальона.
— Звонил сам комиссар бригады Кошкарев, — сказал мне Тормоз. — Хочет тебя видеть.
С комиссаром бригады Б. К. Кошкаревым, недавно сменившим на этом посту А. К. Кропотина, отозванного в распоряжение ГлавПУРа, мы уже виделись не далее как вчера. Он приезжал знакомиться с батальоном. Произвел на нас очень хорошее впечатление. Спокойный, рассудительный, внимательный человек. Внешне похож скорее на крестьянина, только что оставившего на пашне свой плуг, чем на комиссара бригады: несколько грубоватые черты лица, тяжелые, жилистые руки, сутуловатая фигура и совсем штатская походка. Говорил негромко, как бы стесняясь своего хрипловатого голоса.
Как ни горько делать это отступление, но хочу сразу сказать, что Кошкарев погибнет в одном из ближайших боев, проявив в нем исключительную храбрость. Произойдет это так. На пути бригады встретится село, взятие которого обеспечило бы нашим войскам более успешное наступление. Гитлеровцы, тоже хорошо понимая это, превратили село в неприступную крепость. Несколько наших атак будет отбито. Захлебнется и очередная. И тогда вперед бросится комиссар бригады Б. К. Кошкарев. Вокруг будут рваться снаряды и мины, свистеть пули, но он словно заговоренный побежит по полю, увлекая за собой танкистов и стрелков призывом: «За мной, товарищи! Вперед!» Затем займет место в одном из танков, и тот устремится на врага, посылая в ненавистных фашистов снаряд за снарядом.