Председатель колхоза оказался человеком очень внимательным. Слушая меня, понимающе кивал головой: верно говоришь, комиссар. А выслушав, сказал:
— Рады бы помочь, да сам понимаешь… Но кое-что сделаем. Килограммов десять картошки выпишем. Ведь с малым ребенком она…
Но все это будет позднее. А тогда, после выпуска, мы пошли прощаться с Ташкентом. Долго бродили по его нешироким, тенистым улицам, где зелень почти скрывала от глаз небольшие, чаще всего одноэтажные, здания. Побывали и в старой части города.
Ташкент… Сердце республики, трудящиеся которой в тяжелые октябрьские дни 1942 года обратились с пламенным письмом к своим землякам-фронтовикам. Почти два с половиной миллиона подписей стояло под ним. Каждый из нас чуть ли не наизусть знал текст этого письма. Вот что в нем говорилось:
«…В дом твоего старшего брата — русского, в дом твоих братьев — белорусов и украинцев ворвался германский басмач. Он несет коричневую чуму, виселицу и кнут, голод и смерть. Но дом русского — также и твой дом, дом украинца и белоруса — также и твой дом.
…Если в тяжелые дни ты не поддержишь своих старших и младших братьев — большие и малые народы СССР, ты можешь остаться одиноким, и тогда тебя ждет суровая участь. Ибо один в поле не воин.
У тебя есть своя семья. У тебя есть великий дом, именуемый Советским Союзом! Будь же лучшим из сыновей своей семьи и лучшим, передовым бойцом в ряду советских воинов!»
Письмо это прошло со мной через всю войну. Я хранил его в планшете и часто во время бесед зачитывал его бойцам. Я видел, как каждое слово проникает в их души, зажигает сердца, вдохновляет на подвиги.
…Итак, прощай, Ташкент! Мы ехали радостные, возбужденные. Говорили только об одном: скоро на фронт! И никто из нас даже не предполагал, что мы еще надолго задержимся в тылу. Сначала будем продолжать учебу на Карповских курсах усовершенствования политсостава, затем окажемся в резерве Главного политического управления Красной Армии. И снова будем рваться на фронт. Когда придет весть о наступлении наших войск под Сталинградом, мы встретим ее ликованием. В тот час каждый из нас будет убежден, что отъезд на фронт уже не за горами.
— Наконец-то дождались, — не скрывая радости, скажет Н. Т. Усатый. — Теперь и нас пошлют.
Но нас не послали. Ни в те дни, ни позднее, когда завершалось окружение немецко-фашистской группировки войск между Доном и Волгой.
Оставалось одно: ждать приказа о назначении. И он наконец пришел.
Помнится, мы с батальонным комиссаром Н. Т. Усатым собрались вечером идти в театр. И вдруг вызов: мне приказано немедленно явиться в отдел кадров Главного политического управления.
— Вот вам предписание на восемь человек, — подавая стопку документов, сказал подполковник-кадровик. — Вы едете старшим. Доберетесь до Миллерово, там найдете штаб пятой танковой армии. — Подполковник поднял на меня усталые глаза и не терпящим возражения тоном добавил: — Выехать сегодня днем. Позднее нельзя. Понятно?
— Да, понятно.
— Желаю успеха, — бросил на прощание кадровик, а сам уже вызывал следующего из очереди, стоявшей у двери.
Ему, конечно, было не до моего настроения. Потому и едва ли заметил, как вспыхнуло от нахлынувшей радости мое лицо: «Наконец-то едем! Да еще куда, в 5-ю танковую! Вот здорово!»
Мы уже были наслышаны, что решением Верховного Главнокомандования у нас создаются такие крупные танковые объединения, как армия. Радовались, понимая: значит, есть из чего их создавать, значит, силы страны день ото дня крепнут. Но больше всего, конечно, размышляли о том, для чего же формируются такие армии. И единодушно сходились во мнении: для наступления! Не будут же таким мощным бронированным кулаком затыкать бреши в обороне.
Миллерово оказалось основательно разрушенным городком. Всюду видны следы бомбежек и пожаров. Здание вокзала полуобгоревшее. Здесь мы и разыскали коменданта — высокого, прихрамывающего майора. Он на ходу отдавал распоряжение какому-то лейтенанту, на ходу слушал и нас.
— В штаб пятой? — приостановился майор. И тут же, повернувшись в другую сторону, добавил: — Следуйте за мной. Штаб грузится в эшелон. Скоро отправится, можете опоздать.
Дальнейший наш разговор был прерван сигналом воздушной тревоги. Видимо, фашисты как-то узнали о погрузке войск в Миллерово и начали совершать один налет за другим. За те полтора-два часа, которые мы пробыли на станции, ее бомбили трижды. Естественно, загрузка и отправка эшелона несколько задержались.
В паузах между бомбежками мы отыскали штаб 5-й танковой армии. Здесь нам торопливо указали на одну из теплушек, и едва мы в нее забрались, как прозвучал сигнал к отправлению.