Все еще недоумевая, я пожал плечами и неуверенно возразил:
— Там все сказано. Есть и выводы, и предложения.
— Идите снова к начоргу, товарищ Лыков, — с заметной резковатостыо перебил меня начпоарм. — И скажите ему, что я недоволен вашей докладной. Пусть он проинструктирует вас, как надо ее писать.
Иду к начоргу. Говорю ему, что полковник Шаров остался недоволен докладной и, можно сказать, даже отругал меня.
— И за дело, — кивнул головой начорг, — Я так и предполагал. Надо, товарищ Лыков, думать, прежде чем писать.
— Вам-то хорошо об этом говорить: у вас опыт. А для меня написание подобных докладных — лес дремучий.
— Ладно, — смилостивился начорг. — Возьмите докладную по тридцать первой танковой бригаде. Мы там недавно работали. Сделайте примерно так, как в ней написано.
Иду в секретную часть. Беру там образец докладной записки. Невольно ахаю, и есть от чего: образец содержал целых тридцать две страницы машинописного текста! Читаю. На двух из них перечислялись состав группы, цель поездки и вопросы, которые предстояло выяснить. Затем еще на нескольких страницах следовали пояснения о том, где, кто и как работал.
«Зачем все это сейчас? Кому есть время читать такую длинную докладную?» — подумал я недоуменно. Но, сдержав эмоции, решил все сделать так, как требует начальство. За три дня составил докладную на двадцати пяти страницах. Неизменным оставил одно — выводы и предложения.
Эта докладная Шаровым была принята, и ее содержание доведено до Военного совета. Но на заседании он зачитал, как потом выяснилось, только последние пять страниц. С выводами и предложениями!
Этот случай сейчас вспоминается с улыбкой. А тогда подумалось: «Ну и бюрократию же развели! Делать им нечего, бумагу только изводят». Но сегодня, спустя четыре с лишним десятилетия после войны, такие докладные в архивах — настоящий клад для тех, кто изучает опыт партполитработы на фронте. И как часто приходится жалеть, что чересчур уж сухими и лаконичными были некоторые донесения. Не иначе, писались они такими же нетерпеливыми людьми, каким когда-то был и я сам. И думается: плохо, что не нашлось на них таких руководителей, каким был начпоарм 5-й танковой Шаров.
За первой проверкой последовала вторая. Она была вызвана сигналами о неблагополучном положении дел в 1446-м самоходном артиллерийском полку. Командование 29-го танкового корпуса, куда входила эта часть, настаивало на одновременном освобождении от занимаемых должностей как командира полка, так и его заместителя по политчасти. Случай в армейской практике довольно-таки редкий. И почему-то именно мне поручалось определить правильность такого вывода.
Обстановка в полку и в самом деле оказалась неприглядной. И командир, и его замполит сразу же нагородили друг на друга гору обвинений. Разобраться, где правда, а где предвзятое суждение, было довольно сложно. Оставалось одно: поближе понаблюдать жизнь полка, поговорить с другими руководящими лицами, познакомиться с командирами подразделений и личным составом, узнать их мнение на этот счет.
С первой же встречи мне понравился секретарь партийного бюро полка старший лейтенант В. А. Сапунов. Старше меня по возрасту, он был партийным работником еще до призыва в армию и с военной точки зрения во многом оставался штатским человеком. Внешне медлительный, сутуловатый, Сапунов тем не менее успевал бывать везде, находился в курсе всей жизни части. Но самое главное — он умел правильно, с партийных позиций оценить любое событие. Не случайно к нему шли со своими бедами и радостями и командиры, и бойцы. Знали: партийный секретарь рассудит по справедливости. Если виновен — взгреет без жалости. Если убедится, что человек оступился случайно, встанет на защиту, поддержит. Словом, как мне не раз приходилось слышать от разных людей, Сапунов был партийной совестью полка в полном смысле этого слова.
В беседах со мной старший лейтенант В. А. Сапунов рассказал о причинах, приведших к конфликту между командиром и замполитом. Они носили личный характер. И тем не менее эти люди, несмотря на неоднократное вмешательство как секретаря партбюро, так и начальника штаба полка майора М. П. Кобрисева — человека честного, принципиального, и по сей день не могут подняться выше мелочных личных обид. А в итоге страдает общее дело.
Примерно то же самое поведали и другие командиры, коммунисты, партийные и комсомольские активисты. Вот почему после возвращения из этой довольно неприятной командировки мне ничего не оставалось делать, как подтвердить уже упоминавшийся выше вывод командования корпуса. А вскоре приказом по армии командир 1446-го полка и его заместитель по политической части были освобождены от занимаемых должностей.