От коров пахло полынью, парным молоком, оно было густое, жирное, и это тоже радовало Анну Степановну. Встречая Катерину, Маслова подбадривающе улыбалась:
— Дело идет не хуже, чем при Шарове, а ты боялась.
У Катерины постоянно озабоченное лицо, она — вся в думах, в тревоге, в ожидании неприятностей.
— Кизы пора делать, а там — сенокос, а там — силос закладывать.
— И кизы сделаем, и сенокос проведем. Помни только наш уговор.
Кизы делали во дворе у фермы. Вилами разбросали по двору накопившийся за зиму навоз и принялись месить его ногами. Лошадьми надо бы, да где их взять? Катерина прямо заявила:
— Червяков одну дал — воду возить, и на том спасибо, а то потаскали бы на себе… Заходи с края. Это для глаз кажется много, а взяться и не заметишь, как кончишь. Ну, бабоньки, ног не жалей!
Анне Степановне она предложила заняться резкой брикетов:
— Это полегче.
— Я ни от какого дела не откажусь.
— Знаю, ну зачем тебя еще неволить.
Евдокия понимающе поджала губы:
— Нельзя, нельзя, кто к чему способность имеет, пусть то дело и справляет, — и взяла в руки лопату.
— Тебе бы навоз мять заместо лошади, — сказала Ольга.
— Не твоя, матушка, печаль-забота. Заведующая знает, кого куда поставить. Ежели у меня в грудях стеснение и ломота, по всем ночам не сплю, какая же из меня работница, — и решительно зашагала с лопатой к краю распластанного по земле навоза. Маслова переглянулась с Катериной, усмехнулась:
— Не трогай, пускай, вместе будем резать.
Высоко подоткнув юбки, пачкая до колен ноги, доярки уминали бурую жижу. Мишка, сын Аграфены, подвозил в бочке воду, подавал дояркам полные ведра. Оглядывался по сторонам, вертел длинной худой шеей: ребята-сверстники еще вчера звали на рыбалку, а тут изволь — воду вози. Опорожнив бочку, каждый раз спрашивал:
— Еще что ли, может, хватит?
— Вози, знай, не ленись, до обеда далеко.
Маслова принялась резать лопатой умятый навоз. От него поднимался густой, тягучий запах. Было непривычно и неудобно действовать лопатой. Маслова вскоре устала. Оторвалась от работы, оперлась на лопату, наблюдала за доярками. Они ходили по кругу, высоко поднимая ноги, их обветренные, загорелые лица лоснились от пота.
— Притомилась? — участливо спросила Евдокия. И именно потому, что голос ее звучал сочувственно, даже ласково, Маслова насторожилась.
— Конечно, который человек не привык к крестьянству, ему тяжко от нашего дела. Нам все одно — косить ли, пахать ли.
Маслова недоверчиво посмотрела на Евдокию. Лицо у той было непроницаемо.
— Жалостлива стала, с каких это пор.
— Привыкли Евдокию поносить, Евдокия хуже пса, только и знает — лает.
— Зачем себя унижать, только жадности в тебе больше, чем росту.
— Не забудешь, все попрекаешь.
— Не могу забыть. Ты меня бы словом дерзким обозвала, избила, легче было бы. Кому, солдатам пожалела! Они там кровью умываются, какую страду ради нас переносят, а ты им, ровно нищему, подачку — пуд.
Евдокия вся передернулась.
— Я потом центнер давала, — крикнула она.
— Не в центнере дело. Душевную ласку надо приложить. Отец Вали рассказывал: подарки им на фронт к новому году прислали, в его посылочке — вино, печенье, всякая всячина и между прочим — обыкновенный носовой платок. Показывал мне его — подрубленный, в уголке незабудка шелком вышита. Записка: «Платочек готовила Надя, ученица второго класса». Этот платочек он на груди носит, не сморкается, не пачкает, ни-ни… Любить надо людей. А ты, Евдокия, любила ли кого-нибудь, ну, скажи, хоть разок по совести?
— Привязалась! Любовь, платочек, тьфу! — Евдокия с ожесточением ударила лопатой по навозу, — закадила, ровно дьякон в церкви. Ежели захочу — лопнешь от зависти.
— Радоваться буду, если другой станешь.
— Евдокия такая-сякая, немазаная, вредная, вроде суслика. Да я, матушка, коль на то пошло…