— О чем ты, к чему это все? — вступила в разговор Маслова.
— Будто не вижу, будто не знаю.
Евдокия сдала в тот день молока на шесть литров больше обычного.
— Решила меня обогнать? — спросила Маслова, сдержанно улыбаясь.
— Было бы для чего, — фыркнула Евдокия. — Я сама по себе живу, без вашего соревнования.
На следующий день повторилось то же самое, и на третий Маслова похвалила Евдокию:
— Не человек дела боится, а дело человека. Захотеть только надо.
А про себя думала: «обгоняет».
Телятница Палага ходила в больницу, в район, вернулась рассказывала: в город поезд раненых привезли.
— Таскали, таскали из вагонов, страсть!
— Много бьют народу, — сказала горестно Катерина, — моего подлечили и опять на фронт.
— А мой Алеша, — пожаловалась Маслова, — так и зудит покоя не дает: поеду да поеду на фронт. Еще нога как следует не зажила, а он уже собирается.
— Это — от человека, совесть, значит, мучает.
— А какие раненые? — спросила Евдокия.
— Всякие, у кого рука, у кого голова перевязана. Один калмык или киргиз, в нутрё, похоже, ранен, его на носилки кладут, а он матерится; плачет, а сам ругается.
— Больно.
— Вот кому наше молоко нужно, — произнесла Маслова, — раненому лишний литр молока дать — много значит.
Евдокия сидела рядом, громко сопела.
На следующий день Маслова из окна увидела: Евдокия, спустив ноги, ехала на длинных дрогах, сидя рядом с горючевозом Степкой. Позади них погромыхивали железные бочки и вздрагивал на кочках крепко привязанный бидон.
Маслова высунулась в окно:
— Куда собралась?
— На кудыкину гору журавлей щупать, — ответила с ухмылкой Евдокия.
Степка заржал во все горло:
— Щупать толстых.
— Дурак! — рассердилась Маслова и захлопнула окно.
«Куда могла отправиться? Конечно, на базар, молоко продавать… Любопытство одолело, — осуждала себя Анна Степановна, — получила по носу, так и надо, не лезь, куда не следует».
И, вероятно, не скоро бы успокоилась Маслова, но под окнами появилось улыбающееся лицо Шурки-почтаря, раздался стук в окно:
— Письмо с родины.
Колюшка выбежал на улицу; вернулся, размахивая конвертом:
— От дедушки. А что дашь? Сахару кусочек дай, тогда получишь.
— Где взять, милушка…
Сошлись на сушеной дыне, если у тетки Натальи осталось от зимних запасов. Старик Маслов сообщал приятную новость: в городе начали восстанавливать ткацкую фабрику и если похлопотать, можно всю семью вытребовать обратно в город.
«Видал вашего директора, Анна, и он мне так сказал: если хочешь, он вызовет тебя обратно на фабрику. Решай, Анна».
— Чего тут решать, — возмутилась ткачиха, — дурень старый! Не вековать мне тут в степи. Он еще спрашивает! Бери бумагу, Ксаша, пиши ему: согласна, согласна, пускай скорее хлопочет нужные бумаги… Домой, понимаешь, Ксаша, домой к себе!
В припадке охватившей ее радости Маслова обняла сноху, прижала ее голову к себе. Ксаша уткнулась лицом в плечо свекрови и неожиданно всхлипнула:
— О чем?
— Устала я, мамаша, устала от всего.
— Война измучила людей. И я не такая стала, и ты замаялась. Что делать! Кончится война, кто уцелеет, счастлив будет. После грозы всегда наступает хорошая погода. Заживем! Чтобы с тобой ни случилось, Ксаша, если и замуж выйдешь, ты мне родня, помни это: тебя Витенька любил, а это для меня самое близкое, самое больное.
В этот же день на родину было отправлено письмо: «Скорее хлопочи».
Евдокия вернулась к вечеру с порожним бидоном. Тетка Наталья встретилась с ней, спросила:
— Задорого продала молоко?
— Даром отдала.
Наталья головой покачала.
А дня через три на имя Червякова пришло из района, из госпиталя письмо. Раненые бойцы писали:
«Спасибо большое, дорогие товарищи, за вашу ласку и заботу. Молоко вкусное, жирное, видно, ваши доярки хорошо ухаживают за коровами. Особенное наше почтение Евдокии Павловне Батиной»…
Червяков даже на стуле привскочил:
— Евдокия!
Запустил пятерню в волосы, растрепал прическу:
— Как это мы сами не догадались.
С письмом в руке отправился к Евдокии. Она на огороде картошку полола.
— А ну, озорная, иди сюда! — позвал он. — Ты это сама догадалась или надоумил кто?
— О чем говоришь?
— Будто и не знаешь. Раненым молоко отвозила?
Евдокия подозрительно смотрела на него, пытаясь разгадать: одобряет он или осуждает. И решила обороняться.
— От своей коровы, не бойся, не от колхозных.