Маслова обошла всех знакомых. Прощались тепло. И все высказывали сожаление. Даже Евдокия, по привычке сжав губы, сказала:
— Тебя буду помнить.
— По-хорошему или скверно?
— О дальнем человеке, как о покойнике, худо не говорят. Научила и меня ты кое-чему, и на том спасибо.
Червяков дал парную подводу, нагрузили ее мешками с продуктами, заставили поклажей — узелками, корзинками, еле уселись: трое взрослых — Анна Степановна, Алексей, Ксаша и малыши — двое внучков и Валя.
У ворот стояла небольшая группа провожающих: тетка Наталья, Аграфена, Катерина и Петр Петрович. Он прибежал из сада, выпачканный землей, перед самым отъездом, жал крепко руку Масловой и Алексею, заглядывал в лицо Ксаши, порывался что-то сказать, не решался и смущенно бормотал:
— Горестно мне, друзья мои: один, теперь уже совсем один. Обещайте, хоть изредка помянуть меня в мыслях, а если письмецом пожалуете — осчастливите… Вас я долго помнить буду, Анна Степановна, и вас, Алексей Васильич, и вас, — поклон в сторону Ксаши.
Глаза юриста были влажны, губы вздрагивали. Масловой стало жалко его, и она была искренна, когда сказала на прощанье:
— Желаю вам всего доброго, Петр Петрович. На свете все проходит, дождетесь и вы своего дня, вернетесь к себе домой.
— Да, конечно, конечно, — бормотал Перепелица.
Уже были уложены все мешки, узлы, свертки, постель, уже два раза женщины перецеловались, Алексей с Перепелицей выкурили по папиросе, Валя уже захотела пить и Аграфена вынесла ей в кружке воды, а все еще не трогались. Наконец, Маслова удобнее уселась на мешке с картошкой, поправила на голове платок, решительно сказала:
— Трогай.
Алексей, поместившийся рядом с возницей, хлестнул лошадей кнутом, Ксаша замахала рукой, Колюшка завизжал от восторга, и они поехали. Клубилась позади пыль, колеса катились, слегка поскрипывая по накатанной ровной дороге.
— Вот и конец, — сказала Ксаша, когда выехали из села в степь.
— Почему конец, по-моему, начато, — ответил Алексей, — начало новой жизни.
— Всю свою жизнь я только и делала, что начинала жить, — произнесла Маслова: — родилась — начинала, поступила на фабрику — новая жизнь, замуж вышла — началось все сызнова, потом революция произошла — для всех новая жизнь началась, теперь война, а после войны — опять заново будем жить… И все ждала — вот будет лучше, вот будет легче, вот скоро настоящая жизнь пойдет. Как на вокзале: сидишь, ждешь поезда, придет, сядешь и поедешь. А пока ждешь — и корзину не развязываешь, и постель не трогаешь, и питаешься всухомятку, кое-как — временно, мол. Сейчас еду опять новую жизнь начинать. И думаю — жизнь-то настоящая и была тогда, когда ее ждала. Плохо ли до войны жилось!
— Всегда прошлое хорошим кажется, — отозвалась Ксаша, — оглянешься назад, а самые лучшие годы уже прошли.
— Тебе рано об этом думать, у тебя все впереди.
— Нет, теперь какая жизнь.
На край степи с востока медленно надвигалась огромная фиолетовая туча. Она угрожающе нависла, постепенно обволакивая небо. Связки оборванных облаков, как вспугнутые белые чайки, стремительно проносились низко над степью и исчезали вдали. Казалось, туча дымилась. Потянуло свежим прохладным ветерком, султаны пушистого ковыля в степи заколыхались, подернулись рябью. Солнце зашло за тучи, набежали сумерки. Небо набухло дождем, и вдруг темную, медленно ползущую громаду прорезала изломанная, ярко сверкнувшая молния, точно кривым ножом полосонуло, и глухо, раскатисто пророкотал гром.
— Гроза будет, — затревожилась Маслова, поглядев с опаской на тучу, — успеть бы до станции доехать.
Алексеи посмотрел на небо, сказал: — Люблю грозу, — и вполголоса затянул:
— Будет гроза, еще будут большие испытания и потрясения.
— Ну, все равно, что бы там ни было, домой едем, — сказала Маслова. — Теперь из дома — никуда. Хватит, поездили. Умирать хочу дома.
Ее загорелое, обветренное лицо, словно выточенное из камня, было сумрачно.