Шестой день экспедиции
Базовый лагерь
Буря
С тех пор как началась буря, я не слышала ни одного выстрела наверху. Я думаю, к осиротевшей Сестре Восхода стало невозможно подойти из-за остервенелого ветра, пробирающего до основания сте́ны добротно построенного базового лагеря. Эта буря нам наказание, страшное наказание за многие преступления. За все, что мы натворили. За все, что мы натворили. Как мы пойдем по обратной стороне времени? Что мы понесем назад?
Ночью я не спала. Я горевала, я боялась за свою жизнь; и горе мое, и страх мой — они оба сплетались в едином порыве, чтобы с ветром за стенами нестись над парадоксальным льдом Белой Тишины. Мне казалось, еще чуть-чуть — и ветер сложит наше укрытие, вывернет его стены, обрушит нам на головы, сорвет с нас одежду, заставляя обнажить всю нашу грязь, весь мрак наших душ, и вырвет их, присоединив к собственному вечному мраку. Мраку из душ всех, кто приходил сюда за топливом, словно за панацеей, призванной утолить жуткую алчность, яд коррупции, самолюбия и зависти, исходящих из столь многих источников, столь многих механоидов, корпораций, големов, что они затянули тьмой все небо здесь.
— Я не кусаюсь, — позвала меня страшная сумасшедшая женщина.
Повернувшись на койке на другой бок, я посмотрела в ее изможденное лицо, блуждающее в треморе между тенями еле горящего газового рожка. Она улыбнулась своими черными отравленными механическими зубами и снова попыталась пошутить:
— Я же привязана. — Я продолжила смотреть на нее молча, и она сказала мне: — Думаю, теперь ты узнала, что доктор здесь вовсе не добрый. Он же травит меня.
Она отдала знак указания взглядом на капельницу с огромной бутылью глюкозы. У ее кровати их стояло несколько, и я перед сном, в самом начале ночи, когда буря еще только собиралась, как раз заменила ей питание.
— Вы ведь не черная искательница. Вы из экспедиции 1016. Вы настоящая.
— Да, моя девочка, — ответила она, ненадолго закатив глаза под дрожащие от интоксикации веки. — Да, я… двенадцать лет здесь. Мне уже двенадцать лет холодно. Очень холодно. Я — петролог, Лейна. Наша экспедиция завершилась успехом. Мы прочли следы насыщенной войры по льдам и камням, мы дошли до самого края мира, мы нашли Хрустальное Око. Да только знаешь что? Чести в этом нет, его нельзя не найти, оно здесь повсюду: ползет к краю мира, оставляя за собой отработавшие свое производственные мощности. Даже некоторые горы тут — части его насытительных систем. И они знают это. И защищают его. Выжила только я, потому что только меня, из-за зубов, оставили в живых. Мне дали время, чтобы я укусила ваших и заразила. И мне не стыдно. У них не было здесь ни шанса.
Я села на кровати, свесив ноги на пол. Холодный, холодный пол. Фонивший смертью даже сквозь подошву ботинок. Зазвонил мой хронометр. У меня отобрали присадку. Я в доме, но без присадки я, считай, умерла.
— Город жив?
— Да. И он не хочет, чтобы его нашли. Дело не только в топливе. Ландшафт вокруг Хрустального Ока полон отходов производства, они тоже ценны для промышленности. Те, кто придут сюда, сочтут Хрустальное Око своей собственностью и заберут у него все. Он защищается. Он делает это на геологическом уровне, меняя вокруг себя ландшафт. Мы могли бы догадаться и раньше, ты могла бы догадаться раньше, если бы подняла выше голову.
— Магнитное сияние. Это реакция газов атмосферы на работу города. Он все-таки работает с первородным веществом.
— Да. Воздух над Белой Тишиной постоянно охлаждается.
— Но откуда оно?
— Конечно, они так и не сказали мне, но они держатся возле края мира, научившись использовать его потенциал, еще ожидающий открытия. Я думаю, это связано. — Она закашлялась, закрыла глаза и держала веки сомкнутыми долго, а потом посмотрела на меня с немой мольбой прекратить ее пытку.
— Почему вы выбрали меня?
— Почему я потащила тебя к дирижаблю? Потому что тебя проще заставить подчиняться. Напугать. Подмять. Я ничего в тебе не разглядела. Ты… Бедная девочка, ты и правда никому не нужна. — Она что-то прочла у меня во взгляде. — А ты, — она грустно и тепло улыбнулась, — считала себя особенной? Ты — не особенная, а многие трупы на склонах и под снегом Белой Тишины — вот они удивительные, особенные, уникальные. Они великие. Все как один — мертвы.
Я поднялась, убрала из ее ликрового клапана катетер и, подтащив матрас, легла на полу у ее кровати. Мне было холодно. И я знала, что до какой-то степени мне будет холодно дольше, чем двенадцать лет, мне будет холодно всегда. Я никому не нужна. На Белой Тишине это не трагедия, а факт. Я хотела, чтобы ореол ее умения бороться за жизнь, ее любви к жизни согрел меня чем-то, что священней и сильнее тепла.