— Ты не лучше меня, — сказала она, а может, это мое сознание придумало для меня этот ее выдох, и механические глаза женщины взорвались, наполнились ликрой, затвердевшей мгновенно не потому, что она замерзла, а потому, что проиграла, и ей осталось только так противостоять мне, только так доказать свою правоту перед снегом и льдом. Они будут нас судить, они всегда правы.
— Нет. К сожалению, я лучше, — прошептал я бесслышно, поднялся с колен и рядом с госпожой Нейнарр пошел по направлению к Тонне, коря себя за еще одну, еще одну неспасенную жизнь, которая, что бы она ни совершила раньше, достойна спасения. Ведь она за себя сражалась.
Глава 47
Тройвин
Двенадцатый день экспедиции
Ледяные пустоши, окрестности Хрустального Ока
Снег
Я смотрел на механоида перед собой. Ни пошевелиться, ни заговорить у меня не хватало сил. Меня связали или приковали внутри тесного металлического пространства, где мы находились. Голову придавила к полу тяжелая маска, подающая мне кислород. Глаза слезились, я почти ничего не видел, а мужчина, сидящий напротив, смотрел мне в душу механическими глазами, расположенными на механической же голове, и ничего, ничего не говорил. Не говорил и никаким жестами не показывал даже отношение ко мне. Словно бы я не более чем тюк с бельем. Словно бы я вовсе не существовал. Словно я мрак. Морок, мираж. Тень.
Внешне он мало чем отличался от того существа, что совершило самоубийство в моих руках внутри груди Великого Мертвеца. Конечно, они отличались. Я знал, что родная механика отличается. Но мне не удавалось вспомнить того, мертвого, в деталях, и я никогда не видел двух настолько похожих друг на друга мужчин. Я видел полностью механических механоидов раньше. Двоих, нет, троих. Один был огромен, второй чрезвычайно худ, а третий вовсе не имел нижней половины тела. А эти… эти двое… братья? Жители одного замкнутого города?
Как вообще случилось, что в Хрустальном Оке появились механоиды? Откуда вовсе взялись существа с разумной душой? Когда сотни лет назад город погружался в безмолвные пласты черной земли, там не жило ни одного механоида. Не существовало никого, кто мог бы повести от себя род настолько длинный и мощный, что пережил две мировые войны, тысячелетия изоляции, терраформирование, весь непроходящий холод…
А если кто-то нашел его раньше? Какая-то группа черных искателей добралась до Хрустального Ока, но не смогла вернуться и за эру изоляции, будучи составленной из мужчин и женщин, положила начало этому народу? Даже при всей своей усталости я улыбнулся абсурдности, глупости посетившей меня идеи. Нет. Конечно же, предположение безумно, никому не под силу пройти настолько далеко без ликровой присадки. Соверши путь полностью органические механоиды, они не дотянули бы необходимое количество припасов на нужное расстояние, не от холода, так от голода они бы уже погибли.
Но вот же, вот передо мной сидел этот мужчина, полностью составленный из механики. Он куда-то вез меня внутри своего мамонта. Ходячего дома из плоти, крови, железа и ликры, шагающего своими органическими ногами по глубоким снегам, смотрящего глубоко посаженными глазами во тьму ледяной ночи. Несущего на огромной спине баллоны со сжиженным кислородом, которым он дышал, снабжая легкие, свои огромные органические легкие воздухом, необходимым для его массивного тела. Жира и мышц. Меха, крови. Костей.
Его мощное тело защищало от холода крохотную тесную кабинку без окон и без любой возможности связаться с самим мамонтом, за исключением ликровых заводей по стенам. Их закрыли от меня под замок. Я должен был чувствовать счастье. Но я снова в тюрьме.
Я закрыл глаза, провалился в сон и снова проснулся, не почувствовав себя лучше, не ощутив отдыха. Механический мужчина почти неподвижно сидел напротив меня. Пол продолжал раскачиваться от поступи мамонта, и я понял, я вдруг осознал, что именно случилось, почему он и весь его род появились на свет. Город создал их тем же способом, как создавал машины на замену вышедшим из строя: из войровых агентов и памяти ликры о строителях города. О тех, кто заложил Хрустальное Око и отправил его в тяжелый путь внутри земных пластов длиной в эры.
Я вспомнил разговор о войре с лингвистом экспедиции. Он рассказывал, почему живут сказки, когда умирают те, кто их рассказывает. Он говорил мне, что ничто слишком крепкое, ничто слишком твердое не выдержит проверку временем, не потеряв идентичности. Оно будет уничтожено, оно разлетится в пыль.