Ничто материальное, ничто плотное не выживает сквозь поколения. Оно окислится, оно распадется в земле. Сохранить себя может только нечто, способное собраться снова, будучи полностью уничтоженным и забытым, — идея, логика. Он говорил о сказках, о простых сюжетах воздаяния за зло, награды за трудолюбие, вражды холода и тепла, путешествия за отнятым счастьем. Погони за мечтой. За надеждой. Свободой.
И, находясь, должно быть, в самом узле всех этих историй разом, я смотрел на мужчину напротив себя. Собранного городом заново из воспоминаний в ликре, из логики связи войровых агентов, логики взаимодействия механических частей. Однажды разлетевшись в пыль, он возродился ради великого города, ведь тот нуждался в обслуживающем персонале из механоидов, так как они умны, способны к самостоятельному развитию и, самое главное, абсолютно преданы своему городу. Железо от Его железа.
Прав ли я? Прав ли я? Он мне не откроет. Он, скорее всего, не знает сам. Я снова закрыл глаза, провалившись сознанием в какую-то бездонную яму, откуда меня выдернули чужие руки. Вытащили из нутра черного мамонта. Двое помогали идти, хотя, скорее, несли, потому что я был не в состоянии передвигаться на обмороженных ногах.
Я скользнул взглядом по обоим своим проводникам и понял, что снова плохо отличаю одного от другого, а затем посмотрел наконец перед собой.
Впереди лежал Хрустальное Око.
Город, поднявшийся из недр земли на поверхность, как и предсказывал Университет Черных Дорог. Не мертвый город, разорванный холодом по линиям его железных вен, как говорили ученые, как считали единственно верным ученые, ничего не знающие о том, что такое желание жить, что такое борьба, ежедневная борьба с миром за каждый следующий шаг. Этот город жил. В снегах. Всегда.
Город, укрытый органическим куполом, спасающим от мороза его нежное механическое нутро. Город, укрытый черным мехом, непокорным черным мехом, великолепным черным мехом. Город, научившийся выживать.
Я почувствовал целостность. Обретение великой потерянной части себя. Почувствовал, как последняя, неизвестная мне по сию пору часть моей механической души наконец занимает в груди свое место, вставая в паз с коротким и ярким щелчком.
Я застыл, я замер в немом любовании финальной точкой назначения всей моей жизни, целью, стоившей всего напряжения, всех принесенных жертв, всего горя, понесенного мной, принесенного мной, принесенного ради меня другими.
Внутри Великого Мертвеца Пугало умирал за это, внутри темной шахты мой брат умирал за это, все эти трупы, уложенные по направлению к краю мира, за это, за это, ради меня они все умерли. И все не зря. Все не зря. Не зря. Нет.
Я не заметил, как из-за захватившего без остатка восторга окончательно повис на мужчинах, тащивших меня внутрь, и не слышал, как смеюсь и плачу в одно и тоже время, потому что все, что я знал, все, что мог почувствовать и чем мог жить, — эйфория от достижения прежде недосягаемой вершины, от проникновения на прежде недостижимую глубину пути в Белую Тишину.
Я изменил мир.
Я покорил мир, я здесь, у его величайшего сокровища, я владею им всем.
Я. Дошел.
Глава 48
Рейхар
Тринадцатый день экспедиции
Базовый лагерь
Снег
Мы подошли, к базовому лагерю, когда начало светать, как и предсказывала госпожа Нейнарр. Мы устали, но предпочли потратить немного времени на наблюдение за корпусами лагеря перед тем, как войти внутрь, так как не представляли, что нас там ждет. Оптимизм в меня вселяло только отсутствие крови, но и снег никто не очищал, чего никогда не допустила бы госпожа Трайнтринн, будь она в здравии.
— Давайте обойдем кругом и попробуем заглянуть в окна, — предложила госпожа Нейнарр, и я уже собирался согласиться с ней, но до наших ушей долетел собачий лай. Собачий лай.
Я вышел вперед, поспешил к кернохранилищу, откуда доносились звуки, и надавил на ручку, но дверь не поддалась.
— Что это? — спросила меня, подойдя, госпожа Нейнарр, и я быстро ответил, отдав знак приближения Тонне:
— Собаки. Один из участников экспедиции ставил эксперимент по их пригодности для перемещений по снегу. Но они не должны находиться в кернохранилище.
— Это неинтересно. Нам нужно понять, что с Сестрой Восхода.
— Верно, но…
Тонна нанес удар по замку, и ручка упала в снег. С новой силой поднялся заливистый лай, исходящий сразу от многих псов, и я поспешил открыть дверь, но створка во что-то уперлась, видимо ее заклинили изнутри. Она поддалась на несколько сантиметров, и за нею сразу же показался стеллаж с ледяными кернами, а затем и стол.