Приблизившись в несколько шагов, я вырвал у него бумагу из рук и предъявил Рейхару. Вот, раз уж он так любит все эти бумаги. Ничего. Я поговорю с ним на его языке.
— Мы не знаем, где мы.
— Мы знаем. Расчеты проводились постоянно.
— Мы не знаем, где мы точно! Вы предполагаете, но это только догадки! Экспедицию спонсировали два крупнейших предприятия! Вы понимаете, что будет, если мы вернемся без конкретных координат Хрустального Ока? Если мы вернемся без данных? Вы понимаете, сколько это денег?!
— Пока цена меньше, чем жизнь экипажа и машин, она меня устраивает. Я знаю, где мы находимся, а вы — нет, и не представляете, с какими трудностями вам придется встретиться при возвращении. Мы не знаем, остров ли Белая Тишина, архипелаг или вовсе наносной грунт на леднике, способном в любой момент растаять, не знаем толщину льда здесь, не знаем, есть ли в нем трещины и настолько они велики. Оставить вас здесь может означать то же, что и оставить вас умирать.
— Вы трус! Трус и ничего больше, и вы заслужили все, что с вами произошло!
Рейхар улыбнулся. С ума сойти, он полагал, что этим отдает жест примирения, мягкости, даже закладывает фундамент для нашей дальнейшей дружбы, но просчитался, разжег только сильнее во мне ее. Всегда рвущуюся наружу. Тлеющую внутри. Злость.
Я бросился к смотровому окну снова, понимая, что Отец Черных Локомотивов, этот великий мертвец, вот-вот исчезнет из моего поля зрения. И я не найду его. И я не найду его больше. Мы ведь не знали, мы ведь не знали почти ничего: каков он, мир Белой Тишины под брюхом Сестры Заката? Каковы его ветра и снега? Не скроют ли они от наших глаз этот механический труп? Вдруг в следующий раз, оказавшись здесь, мы не его найдем, находясь буквально в нескольких метрах?
Не найдем, пока не перероем снег на каждой безымянной вершине. Мы покидаем этого великана. И если так решит погода и случай, на его повторное открытие уйдут усилия нескольких поколений.
Я быстрым шагом вернулся к Рейхару, чтобы объявить, что спускаю свою команду вниз, с его согласия или без него. Одновременно при этом я видел себя со стороны: как мечусь по командирской гондоле, словно в клетке. Действительно чувствуя тошнотворное удушье. Физически ощущая себя здесь запертым. Унизительно запертым. Я не уйду отсюда. Я не вернусь в застенки. Никогда, больше никогда.
Еще считаные минуты назад я чувствовал, как мы находимся на грани смерти. И я, к ней уж точно привыкший, всегда, перед каждым выходом напоминавший себе, что могу не вернуться назад… Я ощутил беспомощность. Я испугался. Ее.
Бывали походы, откуда мы возвращались все, но бывало, удача отворачивалась, и я приходил один, и я знал, я знал и готов был поклясться в знании моих спутников — мы соглашались на это. Мы именно на это заранее соглашались. Остаться в горах, навсегда. У края мира — остаться навсегда.
Как же горько и жестоко я заблуждался, считая, что давно договорился со смертью, что дал ей на себя право и так достиг с ней согласия! Последние события показали мне: все не так. Я пригласил к себе смерть, но избранную мною одним. Смерть в дороге. Смерть при штурме непокорной другим высоты. Ей я подал руку. Ей открыл дверь. Но смерть, способная оставить никем, желающая низвести до одного лишь имени в списке пассажиров бессмысленного дирижабля, не устраивала меня. Нет, куда больше — она всерьез меня пугала.
Я готов умереть как угодно, где угодно, после любых мучений, после любого истощения, на чьей грани я бывал и бывал не раз, — но только не здесь, только не так: не владея ни собой, ни своим телом, находясь без единой возможности принимать решения за себя и даже не понимая, что происходит.
Я снова посмотрел вниз. Отец Черных Локомотивов скрылся из вида. Его поглотила даль. Он исчез. Навсегда?
В этот же момент хозяйка Нейнарр, сбросив с себя личину мыслящей статуи, какой она казалась в полном слиянии с дирижаблем, повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. Я отчего-то понял, что она согласна со мной. И уверенно отрицает слепую упертость Рейхара, по смешному недоразумению принимавшуюся им за заботу о нас.
Не сказав мне ни слова, она снова повернулась к смотровым окнам, и я явственно ощутил прилив надежды. Я понял, что она говорит через ликру со своим руководителем и наставником на мой счет. Сейчас. Сейчас. Она договорится с ним. Она приведет ему единственные аргументы, какие он понимает и слышит: мы снижаемся. Притом носом в лед.