— Заночуем здесь и утром отправимся на штурм горы. Я буду идти первым, проверять маршрут, вы — следовать внутри Пугала. Готовы?
— А как же, а?.. — Он обнажил в вялой улыбке зубы. Те были в крови.
— Вам нельзя покидать голема, следует обязательно находиться в правильном положении. Спать вам придется здесь же, но у нас есть сильные лекарства, чтобы вы отдохнули.
— Ну хорошо, если так.
— Если нужно будет облегчиться, то помните, что этот голем привычен ко всему. — Я улыбнулся, но усталость моего спутника очень задевала меня, не хотелось покидать его, не подняв ему дух.
— Смотрю, вы не полностью экипированы, за это нельзя похвалить, — строго сказал я и забрал упавшие ему на колени очки, которые он смахнул с головы, должно быть, во сне или бреду. — Эти стекла снижают яркость всего, что вы видите, до значений, комфортных для глаз. — Я сделал паузу буквально на мгновение, отметив, что в темных стеклах отражается сине-розовое магнитное сияние. — Кроме того, сетка по бокам линз защищает глаза от света сбоку, и вот поэтому очки позволяют безопасно смотреть на репутацию Рейхара во всем ее ослепительном сиянии.
— Не говорите при мне плохо о мастере Рейхаре. Мастер Рейхар, спаси его Сотворитель, ценит каждую жизнь, а вы — не мастер Рейхар. Он жизнь мне спас, а мог ведь и сэкономить присадку-то, а?
Я положил руку ему на плечо. Посмотрел в глаза. Сжал пальцы. Мягко.
— Он руководитель экспедиции и нес за вас ответственность. И он вас не спас — вы все равно умрете, только позже на несколько дней.
— Вот только временем-то я по уму распоряжусь. Найду Хрусталик-то, а?
— Мы можем его и не найти. Возьмет да обернется миражом. Все это.
— Да оно да, а я выбрал, что выбрал. И, как я умру, мой призрак пойдет по обратной стороне времени. Верно же? Верно. И тогда я скажу каждому, кого встречу, каждому: «Не говорите при мне плохо о мастере Тройвине».
Я грустно улыбнулся ему, вернул очки и собрался попрощаться на ночь, когда он поймал мой взгляд:
— Умирающий имеет право на вопрос, а? Вроде бы право священное.
В его интонации, прямой и честной, мне послышался вызов. Я сразу понял, о чем он собирается спрашивать. Что ж, пусть его. Нам следовало поговорить. Об этом. Пора.
— Мне это право не нравится, но оно свято. Я готов.
— Он правда убил ее, а?
Нам следовало об этом поговорить. Нам следовало. И, вообще-то, нам следовало об этом поговорить с Рейхаром, но я не поднял этой темы, каждый раз трусливо радуясь тому, что мы говорим только о деле. Я не отвел глаз от умирающего.
— Официальная позиция следствия. Оно изучило найденные улики, выслушало нужные показания, мы оба ничего не помним, так что… Да, он действительно убил ее. Убил женщину, которую любил, которую любил я… Из ревности или от любви, кто знает?.. Мой брат, он…
— Да оно да, но почему он не здесь-то, а?
— Простите?
— Почему он не рядом с вами, ваш брат, почему он не штурмует Белую Тишину?
— Он осужден, — напомнил я мотористу конец истории, вслед за газетами со смаком обсосанную посетителями всех этих душных салонов и книжных клубов: двое знаменитых путешественников убили женщину, за чье сердце соперничали. Безумная страсть! Неизгладимый позор! Всё, как они любят. — Он на каторге. Не вернется. Никогда.
— Ну и искупил бы жизнью-то, а? Нашел бы Хрусталик с нами. Почему все-таки, а?
Потому что Хрустальное Око слишком ценен, чтобы его открыл преступник.
— Потому… — сказал я тихо, чувствуя, как мне становится противно от себя, но этот разговор пора заканчивать: каждый час сна на счету. — Потому что здесь каждый должен быть уверен в том, что другой член группы достоин доверия. А убийце доверять нельзя.
На этом, не давая мотористу поспорить, я пожелал ему добрых снов. Почувствовав мое настроение, Пугало сам закрыл шлем. Я зажег масляную лампу, повесил высоко на специально отведенный для этого крюк. Затем затащил сани внутрь склада. Следовало перебрать припасы, сформировать груз для саней.
Я закрыл глаза, пережидая приступ острых воспоминаний о том дне, когда оборвалась моя связь с братом. Связь от самого нашего рождения. Когда мы поняли, насколько обжитой мир опаснее дикого. Насколько мы чужие. Среди городов. Толпы.
Я помнил, как пришел в себя под дождем, потеряв из памяти события целой ночи. Руки испачканы в крови. Рубашка. Брюки. Позже мне сказали, что кровью был измазан и мой рот — я, видимо, пытался ее спасти, заставить ее дышать, но всякие усилия оказались бессмысленными.
Я поморщился, отгоняя от себя непрошеные мысли, и вернулся к грузу. Я никогда не был на склоне, куда мы движемся. Я не знаю, сможет ли там пройти Пугало. Есть немаленький шанс, что и груз, и самого пассажира мне придется тащить на себе. Насколько там тяжело дышится? Справлюсь ли я? Никто не знает. Только холод. Дорога.