Попытки вспомнить события из того дня проваливались одна за одной. Единственным результатом многочасовых усилий оставалась мигрень. Что бы я ни делал с собой, я не добился ничего. Я не мог даже обмануть себя. Оставалось верить следствию. Он виновен. Я — нет. И поэтому я свободен. И поэтому здесь.
Я поднялся на ноги и посмотрел на закрытые двери. Пугало присоединился к ликровым венам грузового отсека, планируя нагреть их, чтобы я провел эту ночь в тепле.
Зря.
Почему они его не взяли сюда? Он ведь физически во всем меня превосходил.
«…“Бурые Ключи” никогда не потребовали бы от вас ничего подобного. Поздравляю с назначением, мастер Тройвин…»
А может быть, потому что там отпечатался след от протектора, в том коридоре, ведущем к залу со всеми этими мужчинами и женщинами? След от протектора ботинок, след багрового цвета? Может, я появился в зале не первым, может, там прошел кто-то до меня? Я не спал почти четверо суток до собеседования перед высокими мастерами. Столько или больше, я не знаю. Я ничего не знал о смене дня и ночи, меня допрашивали. Допрашивали и били, конечно, куда же без этого. Я уже ни о чем не способен был думать, кроме свободы. Свободы и дороги. Белой Тишины. Воли.
Да нет, не было там никакой крови. Не было никаких следов. Я здесь потому, что ничего плохого не совершал, никого не убивал, я не прервал ни одной жизни зря.
Зря.
Зря мы возвращались в «Бурые Ключи». Зря искали там финансирование для будущих экспедиций. Нужно было просто остаться в снегах. Найти другой путь. Другое решение. Остаться.
Пугало прервал мои измышления, давно пошедшие на новый, бессмысленный и бессильный виток. Позвал к себе. Я сразу догадался, что внимания требует здоровье нашего пассажира. У него поднимался жар, на куртке следы обильной розовой пены, пошедшей ртом. Значит, времени у нас еще меньше. Нет, я не Рейхар, и ему никогда не понять, как именно я ценю каждую жизнь. Я не даю ей гнить, желая потешить собственное эго. Я даю жизни стать целой.
Глава 21
Лейнаарр
Четвертый день экспедиции
Ледяные пустоши
Ясно
В ушах звенело, но я проснулась не от этого. Не от давящей духоты и нестерпимой боли, сжимающей голову железным обручем. Не от разноцветных точек, пляшущих на темнеющем в ночи снегу под руками. Руками. Не от холода. Было холодно, да, при этом одновременно — нестерпимо холодно и безумно душно, душно настолько, что я ползла по снегу на четвереньках, только чтобы дышать, и ледяной воздух врывался в легкие, выгоняя оттуда отвратительный запах псины и вместе с ним — последние крупицы тепла.
Я проснулась от лая собак.
Эти проклятые животные скулили и гавкали, тащили меня за воротник, чуть не волоком выгоняя из снежной пещеры. Их шум и мерзкое дыхание, с которым они тыкались мне в лицо, разрывали мне голову, я чувствовала, что меня вот-вот стошнит от их покрытой инеем шерсти, повизгиваний и лая.
А потом поняла, что моя одежда намокла.
Намокла, значит я неминуемо замерзну насмерть.
В ужасе я оглянулась на пещеру и увидела, что вся нижняя часть ее превратилась в небольшое ледяное болотце, намочившее всех, кто находился внутри. Меня отрезвил запах псины. Я протянула руку к ближайшей шкуре и действительно различила эту предательскую влагу на шерсти, но собакам это, должно быть, нипочем, у них очень плотный подшерсток, и даже вода не весь его пропитывает, но я… но… Найлок?
Я осознала, что его не вижу. Его нет в пещере, и рядом со мной тоже нет. Он ушел?
Одна из собак громко и коротко нетерпеливо гавкнула, словно призывая меня к чему-то. Я наконец посмотрела туда же, куда и она, и различила — а видеть мне благодаря магнитному сиянию удавалось вполне хорошо, — что впереди меня, метров, может, на сто, Найлок стоит и снимает с себя одежду.
В ужасе, не понимая толком, что делаю, я, покачиваясь, поднялась на ноги и бросилась к нему, снимая на ходу с себя мокрую наполовину куртку и готовясь ею укрыть его бледное обрюзгшее тело, обнаженное до пояса. На ходу я снесла поставленные аккуратно поверх снятой куртки ботинки.
— Я здесь! Я здесь! — закричал мне кто-то, но я не обратила внимания на эти слова, так как умирающий стоял тут, прямо передо мной.
Мое тело действовало само по себе, по собственной воле слившись с судьбой моего отца, почти считая, что жизнь у нас одна на двоих, и вот теперь, раздеваясь сама, я спасаю их обе. У него зазвонил хронометр, я сняла с пояса одну из своих капсул и ввела ему в клапан у основания шеи, но звон не прекратился. Я сорвала с пояса следующую, не понимая, чем рискую, и не понимая уж тем более, что если дело дошло до парадоксального раздевания, то сбой дала уже сама органика Найлока и мелкие сосуды больше не способны спазмировать, сохраняя последние остатки тепла. Его организм сдался. А мой — нет. И это трагедия. Это значит, я убила его.