— Я — авиатор, — поправил я, но для госпожи Карьямм, кажется, мир был куда проще моего, и механоиды в нем делились на тех, кого манило к себе неизведанное, и тех, кто счастливо, но глухо жил, не слыша его зова. Меня, она, похоже, безоговорочно записала во вторую категорию, для чего ей не требовалось личного дела.
— Вы строите машины, вот и все.
— Мы всегда являлись частями машин в широком смысле. В древности — частью идущих городов… Когда-то некоторые механоиды даже не считались отдельными личностями, но… все меняется. Точнее, все меняют. Все меняют мир.
Она щелкнула языком, прерывая наш еле начавшийся разговор. Видимо, отдавая этот знак, она хотела дать мне понять, что моя душа перед ней как на ладони. Вычищена, взвешена и признана чуждой. Если бы я ей что-то приказал, она бы выполнила. Но не более того.
— Я очень отличаюсь от мастера Тройвина, — улыбнулся я. — Действительно, я родился в Восходящей Луне и много стажировался в Низком Ветре. Оба эти города — небесные порты, жизнь в них крутится вокруг снабжения Луны. Просто представьте: там все, что не входит в связанные с этим механику и бюрократию, словно бы и не существует. Я не сомневался, что всю жизнь буду рассчитывать баллистику паровых катапульт, а если и строить воздушные суда, то только для снабжения звезд. Но я ошибался, госпожа Карьямм. — Устроившись поудобнее, я убедился в том, что она слушает. — Однажды я получил грант на стажировку в Лисьем Доле. Я… не вернулся оттуда. Мне кажется, я до сих пор так оттуда и не вернулся. Я сроднился с ним всем сердцем.
— Лисий Дол — это город-сын Изразцов, — мрачно отметила госпожа Карьямм.
— Да, но сам Лисий Дол иного мнения. Это столица современного дирижаблестроения. Она обязана своим положением особенным природным условиям. Они самобытны.
— Ну да, — согласилась исследовательница с нескрываемым шовинизмом в голосе. — Что ж там местные без выходца из Изразцов этого не замечали? Они же устроили там шахту. Каторжную шахту! Есть большая разница между тем, чтобы зарываться в землю, и тем, чтобы взлетать в небо!
— Я нашел брешь в вашей броне, — беззлобно поддел я ее. — Вы видели мамонтов?
— Видела их кости. И это не кости обычных ходячих домов. Я видела органические включения. Прямо в конструктивных элементах. Стены из костей. Кто-то приспособился выживать в этих широтах и выживал долго. Вдруг те, кого мы называем мамонтами, — на самом деле ходячие дома выходцев из Хрустального Ока? Это никому не известно. Вам об этом не напишут в отчетах.
— Вы правда считаете реальной теорию о том, что жители Хрустального Ока построили самоходные дома со стенами из костей, обтянутые живой органической кожей, жировой прослойкой и мехом, и на них путешествовали по Белой Тишине, ища выход в мир?
— Я уже ответила на этот вопрос. Я видела то, что видела.
— Это машины черных искателей, не более. Что они только не придумывали, лишь бы добраться до Хрустального Ока первыми. Сколько здесь погибло плохо организованных экспедиций? Я думаю, сотни, и рад, что вы не столкнулись с ними живьем. Я слышал, они не слишком любят оставлять свидетелей.
— Я сталкивалась с ними. И, как видите, вполне осталась.
По ее изменившемуся тону я понял, что тема закрыта, и потому принялся рассказывать о Лисьем Доле. О его зорях, о том, какой там ветер, как там хочется жить, чувствовать свое сердце, пропускать небо через себя, как там манит ветер, как близок он там, какой родной. Рассказывал о воздушных шарах, как они поднимаются по утрам, десятки, самых разных расцветок.
Я ничего не знал о том, как мастер Тройвин сейчас покидал последнее место безопасного ночлега и отправлялся затемно, под светом одного магнитного сияния, вперед, к телу погибшего Отца Черных Локомотивов, ожидавшего сотни лет его, только его одного.
Я ничего не знал о том, как несется в санях по свежему снегу госпожа Лейнаарр и как говорит она со своим отцом о делах и смертях, никак с ней не связанных, но спутавшихся вместе в один сложный и плотный клубок ради ее рождения на свет, и задается вопросом: что есть на самом деле Белая Тишина?
Все эти пути, эти дороги, связывая воедино наши судьбы, казались бы мне проторенными в ледяном лабиринте дорожками, которые складываются в один правильный маршрут к его сердцу, но увидеть его можно, только если подняться высоко, если подняться к самому небу и посмотреть на гуляющий под магнитным сиянием снег из-под самого Сотворителева крыла. И я говорил, я говорил о том, как полюбил небо. И о том, как простил ему его несбыточность, бесконечную сложность, неумение мне ответить взаимностью.