И я знаю, что рядом смерть. Не понимая, где искать неладное, я решил обойти с дозором весь главный корпус и очень быстро понял, что именно мне показалось неправильным, и перешел на бег: по коридорам гулял холодный воздух. Сквозняк, которому там не место. Конечно, как только неожиданно меняется ветер, я всегда просыпаюсь.
Самой первой и самой обжигающей мыслью было, что с мастером Трайтлоком снова стряслась беда. Я добрался до лазарета так быстро, как мне позволили ноги, и сразу же подтвердил самые худшие опасения: он пуст, дверь распахнута. Бросив беглый взгляд на замок, я не заметил никаких следов взлома и кинулся к выходу из главного корпуса. К собственному ужасу, еще не видя ничего из-за поворота, я услышал голос, запевающий унылую протяжную песню. Голос, чей обладатель удалялся от лагеря прочь.
У двери без сознания лежала госпожа Карьямм. Я метнулся к ней. Она дышала ровно, на лице след от удара. Очевидно, она попыталась прийти на помощь одержимому синдромом края мира, но больные, когда их не пускают следовать одним им слышному зову, проявляют поразительное упорство и готовы драться до смерти, лишь бы уйти.
— Мастер Рейхар, что случилось? — Подняв голову, я увидел господина Вейрре, члена группы господина Тройвина, и поделился с ним:
— Господин Трайтлок ушел в снега. Прошу вас, позаботьтесь о госпоже Карьямм и закройте за мной. Потом проверьте остальных, не появились ли у кого-то еще симптомы. На месте нет как минимум господина Тройра.
Он кивком отдал мне знак принятия и спешно двинулся выполнять порученное, а я, введя себе присадку, как есть выскочил за пределы базового лагеря. Продолжая слышать бесприютную, протяжную песню на несуществующем языке, я вскоре увидел мастера Трайтлока. Его фигура, темнеющая в пронзительно-малахитовых сполохах магнитного сияния, удалялась прочь. Господин Трайтлок уходил к какой-то ему одному видимой звезде, снимая на ходу одежду. Остановившись на границе базового лагеря, я понял одно — как бы я ни бежал, смерть от затвердевания ликры догонит его быстрее.
Подняв взгляд, я всеми чувствами устремился к Луне и ее фазе, еще оставляющей мне небольшое окно возможности для смены ипостаси по своему желанию. Буквально последние дни, даже часы моя Луна еще оставалась со мной, я ее чувствовал. Прыгнул вперед, в тронутый единственной цепочкой шагов снег, на ходу обернувшись вороном.
Мои черные механические перья, по мере того как я набирал высоту, ловили на себе неземной струящийся свет, и звезды, высокие и низкие звезды, почти не видные в здешней части мира, вели меня, как и положено им движением мира вести механических птиц.
Я быстро нагнал мастера Трайтлока по воздуху. Снизившись, я вернул себе механоидную ипостась и навалился на него сверху. Подмяв под себя и этим зафиксировав, быстро ввел присадку в клапан у основания шеи. Я успел как раз вовремя, прежде чем он сбросил меня в снег единственным мощным движением, и я упал, глядя снизу вверх на его жилистое, тощее, скроенное крепко тело.
Мгновение я думал, что он пойдет дальше, вместо того он медленно, с танцорской границей, какой-то мудрой и спокойной повадкой жрецов красной веры присел передо мной, глядя мне прямо в глаза и взглядом гипнотизируя, словно вкладывая в меня что-то. Толику собственного безумия, а может, крупицу истины, обретенную им на темной стороне разума. Механика и органика сплетались у него на оголенном торсе, почти незаметно перетекая из одного в другое, словно показывая нашу неизменную двойственность и цельность. И там и там плясали отражения небесного путеводного света, зажженного природой, нас, крохотных, не замечающей. Я осознал, что он скоро умрет.
У меня с собой имелось всего две капсулы с присадкой и, значит, около шести часов для того, чтобы вернуть его в тепло, но он не хотел спасать свою жизнь. Он смотрел на меня совершенно нездешним взглядом, полным соединенным в одном биении сердца темной бесприютной глубины и холодной внимательности, словно разглядывал что-то внутри моей собственной, так любившей небо, души и находил в ней нечто хорошо, очень хорошо знакомое.
Может, приковавший мой взгляд странный, почти пугающий эффект вызывали узоры на родной механике, блестящие в сиянии северной ночи. По ним гадали, предсказывая судьбы, и сейчас, под взглядом Белой Тишины, они прямо говорили о своих скрытых смыслах. Может, дело в самой ситуации, сведшей нас здесь, в бескрайности ледяных пустошей вокруг, в манящей близости края мира, в необузданном, непокоренном просторе, где вольно разгонялся ветер, а может, в необычайной мягкости погоды, кроткой для этих широт.