Я вернулась, я принялась за работу опять. И хронометры зазвонили. Оба. Одновременно. Я бросилась к проему под камнем:
— Если умрет одна из нас, извлечь ликру из трупа не получится! Вы должны дать нам присадку! У нас всего одна капсула на двоих! Вы слышите? Слышите?
Шаг, еще шаг с той, другой стороны. И тишина.
— Будьте вы прокляты! Прокляты! Прокляты!
Я бросилась к госпоже Кайре, ввела присадку ей. Вот и все. Вот и все. Я признала, я мертвая. Я протестовала против подлости собственной смертью. Против низости — собственной смертью, у меня ничего не осталось, смерть, смерть одна, и я ее провозгласила моим оружием.
А дальше я подняла на руки и дотащила до проема под камнем труп. Я еще никогда не чувствовала себя настолько сильной, еще никогда не чувствовала себя настолько мощной и уязвимой одновременно. Хозяйка Нейнарр просунула мне одну-единственную капсулу присадки. Введя ее, я вернулась к госпоже Кайре, обняла и прошептала ей на ухо, сокровенно и нежно, что мы выживем.
— Не шепчитесь, я запрещаю вам шептаться!
Когда Нейнарр ударила по обшивке, я почувствовала, что ударили по мне самой, и потеряла сознание.
Глава 26
Вейрре
Четвертый день экспедиции
Ледяные пустоши
Снег
Третий день экспедиции я провел в пути, ориентируясь на следы господина Рейхара, и к началу пурги уже визуально различал стену из его рассказов. Экономя силы, я большую часть времени находился внутри Тонны, покидая голема для того, чтобы проверить лед и снег впереди только в нескольких, вызвавших наибольшее беспокойство, местах.
Пурга застала меня у небольшого участка открытого пространства длиной не больше километра, после него как раз и начиналась та самая первая отвесная стена. За ней, со слов мастера Рейхара, следовал небольшой переход и новый подъем, непосредственно к гондоле Сестры Заката.
Раскинувшееся передо мной пространство механоиду несведущему показалось бы совсем ровным, но я видел, что это ошибочное впечатление. На самом деле оно представляло из себя два склона, опускающихся друг к другу, с небольшой тропой между ними. Пройди по ней — и путь открыт. Все, казалось бы, довольно просто.
Переход не выглядел опасным. Я проходил десятки, если не сотни подобных, даже в плохую погоду, но здесь чувствовал странную обеспокоенность. Будучи привычен доверять себе, я попросил Тонну остановиться и вышел наружу, желая исследовать следующий участок пути наилучшим образом, но ничего существенного не обнаружил.
Белый снег лежал ровно, наст выглядел плотным, и я не нашел признаков трещин впереди, склоны с обеих сторон не выглядели лавиноопасными. Их уклон — немногим больше двадцати градусов. Среди исследователей велись споры, может ли лавина сойти с таких пологих склонов; многие считали, что нет, уверяя оппонентов, в том числе и очевидцев схода снежных масс, будто те просто по каким-то причинам неверно оценили склон.
В этом противостоянии я не примыкал ни к одной из партий, очень внимательно относясь к тому, как двигаться в каждом конкретном случае, на каждом конкретном участке пути, особенно на незнакомом мне, но сейчас я не видел причин для беспокойства. Не видел и… не мог перестать его чувствовать.
Там что-то таилось, в ровном белом снегу. Силы, незримо пришедшие в движение, непонятные, непостижимые для меня, но мне открытые. Кто-то из красной веры сказал бы, мол, это касался моего лица идущий по другой стороне времени — он имеет уже все ответы, но не способен применить их для спасения.
Возможно — я сам.
Желая объяснить иррациональную тревогу, я напомнил себе: участок не хожен. Мастер Рейхар миновал его в птичьем облике, и если там, внутри, есть какая-то угроза, скрытый от стороннего взгляда подвох, то сомнительное удовольствие стать его первооткрывателями выдастся нам с Тонной. Но… но пора идти вперед.
Проложить маршрут в обход вызывающего сомнения участка не выходило, единственной альтернативой было повернуть назад, отказаться от перехода совсем. Без причин. Без рационального объяснения своего поступка. Мои коллеги поняли бы меня. Они, но никто более в целом мире. Впрочем, чужие слова меня не слишком волновали, в городах я проводил меньшую часть жизни, а здесь, на Белой Тишине, никто не печатает и не читает газет. Здесь понимают значение иррационального чувства беды.
Пока я изучал предстоящий путь, погода начала портиться. До нас дошла пурга. С ней наверняка столкнулись и другие члены экспедиции, и снег снял с моей души груз, ведь наконец нашлась причина моего странного беспокойства. Приняв перемену погоды за ответ, я вернулся к голему и занял место внутри, как и требовали те немногие правила поведения, какие нам удалось разработать.