Глава 29
Рейхар
Четвертый день экспедиции
Ледяные пустоши
Ясно
Багровые волосы лежат на белой поверхности стола в зале прощаний. Плывут на белой поверхности стола, искажая ее своим необыкновенным цветом. Эти багровые пряди волос стекают в белизну, смешиваются с ней, как краски, пронизывают реальность, пронизывают время, тщась перерисовать случившееся.
Я не сплю, и все, что я вижу под веками, стоит хоть на секунду их смежить, — не сон, но мне с собой не справиться, я безотчетно сжимаю пальцы, чувствуя между ними угол того самого отчаянно белого стола. Я, как и тогда, хочу перестать быть, хочу раствориться в навязчивой белизне, потерять сознание, лишь бы не знать больше, что багровые волосы, имевшие власть так свободно лететь по воздуху в буйном танце, так скользить по расшитой сложной ткани на покатых плечах… Только не знать, что они лежат на столе и сдались ему. Что в них никогда больше не будет движения, оживлявшего их, объяснявшего их миру. Я хочу достучаться до Сотворителя, но не знаю, где его дверь.
Я внимательнее вглядываюсь в кристаллы воды перед маленькими окнами-глазами снегоходного голема. Снег, кажется, лечит меня. Лечит тем, как неидеально он бел, тем, как хрупок, как разлетается от ветра, и, хотя я знаю истинный его вес и истинную власть над нашими несовершенными телами, я чувствую исцеляющую его настоящесть. Находясь в теле мощного, великого голема, прошедшего сотни и сотни километров в условиях, где нереальна жизнь, я благодарен снегу. Я благодарен щелям, куда задувает ветер.
Острое воспоминание блекнет, я перемещаю его дальше, дальше. Мы идем сквозь снег. Шлем голема поврежден, мне холодно. Очень холодно, и я благодарен за это. Впереди госпожа Карьямм, внимательно высматривающая любые ловушки ландшафта. За ней голем, несущий внутри меня, неспособного проделать предстоящий путь своими собственными силами, за нами — сани с припасами и оборудованием.
Я закрываю глаза. Я благодарен всему, всему. Я больше не способен терпеть. Мне нужно вверх, мне нужно подняться в воздух, раскинуть крылья, прочитать ветер, как раскрытую книгу, и проглотить его, как великое светлое лекарство, как единственную непогрешимую истину. Но я отрезан от неба. Моя Луна ушла. Моя Луна ушла. Мой дирижабль разбился.
Напрягая бесполезное в такую пургу зрение, я разглядываю однообразный пейзаж сквозь маленькие оконца и думаю, думаю о багровых волосах. Несложным усилием воли я помещаю их танец в интерьеры разрушенной временем и погодой, перемолотой дрейфом осколков суши железнодорожной станции, когда-то принимавшей великие поезда прошлого.
Мне хотелось бы представить, как ее пряди, освобожденные от шпилек и лент, летят в изящном кружении, обнимая кончиками остатки обугленных стен из тонкого наборного кирпича, но у меня не хватает сил. Мозг отказывается повиноваться, и память меня отвергает. В моем сознании волосы никак не могут освободиться от тугой прически. И когда я представляю, как эта женщина, как сильное тело ее, повинуясь грации, этой дикой, непокорной ни одному стилю или балетной школе грации, ожившему протесту, освобожденному через горькие и четкие движения, кружится и совершает один за другим высокие, изящные прыжки, ее волосы остаются забранными на затылке. Они не двигаются. Они замерли. Они мертвы. Мой Сотворитель, они мертвы. Мертвы.
Танцуй. Я закрываю глаза и позволяю в своей фантазии соединяться им двоим — погибшей девушке и погибшей станции, — создавая уникальный волшебный дуэт, который мне остается только благословить и в котором для меня никогда не найдется места.
Убаюкивая кровоточащую память, заставляя ее уменьшаться в размерах с каждым шагом Фонтана и постепенно исчезать в тумане за спиной, я возвращаюсь мыслями к нашим насущным трудностям и планам.
Существуют четко указанные правила, регламентирующие, когда нас должны хватиться в базовом лагере. Сестру Заката ожидали ближе к ночи. Как только в установленное время дирижабль не показался на горизонте, госпоже Трайнтринн следовало взвести специально предназначенный для этого хронометр, отсчитывающий часы до начала поисков. В расчет хронометра закладывались погодные условия и другие важные обстоятельства. Этот специальный механизм являлся не только овеществленным регламентом принятия управленческих решений, но и дневником базового лагеря.
В случае, если мы все не вернемся — а подобный исход рассматривался, — те, кто однажды придут в мертвый базовый лагерь, восстановят хронологию событий. Точную, насколько это возможно благодаря автоматическим дневникам. Я провел все те же необходимые расчеты в уме и был готов с большой долей уверенности предсказать, что именно увидит на циферблате госпожа Трайнтринн.