Четвертый день экспедиции
Базовый лагерь
Ясно
После разговора с госпожой Трайнтринн я почувствовала острую необходимость привести мысли в порядок и для того пробежаться на лыжах. Я размышляла об этом, теребя в кармане бальзам для губ и то приподнимая, то снова защелкивая его крышку. Направляясь к господину Тройру, чтобы сказаться о своем намерении, я остановилась посреди коридора. Сначала меня саму удивила эта остановка, а потом я осознала, что слышу пение. Опять, снова пение и снова же — на неизвестном мне языке.
Почувствовав, как сердце буквально пропустило удар, я поспешила на голос и очень скоро ворвалась в кабинет, откуда исходил мужской голос. Пение тут же смолкло. На меня оглянулся молодой лингвист, рассказывавший в столовой про войру и позже пришедший в лазарете к нам на помощь. Когда я влетела, он отнял взгляд от книги и теперь смотрел на меня с совершенным удивлением во взгляде.
— Да, я привез с собой какао, — признался, видимо не понимая причину моего вторжения, мужчина. — Это настолько возмущает спокойствие?
— Мне плевать на ваши напитки, — не стесняясь грубости, сообщила я, только тогда заметив в его руках дымящую мягким парком кружку. — Что вы сейчас пели?
Он потянулся за этими своими конфетками, видимо желая меня отвлечь, но вспомнив, как раньше уже предлагал, нахмурился, поерзав на стуле, не понимая моей напористости еще мгновение, а потом взгляд его озарился и сразу за этим стал виноватым.
— Это… песня, это образец общего языка времен начала Первого мира. Песенка, гм… — он сделал вид, что смущен из-за содержания текста, — немного фривольная, вот я и подумал, не стоит ее переводить. Я часто развлекаю себя подобным образом, и… я не подумал, насколько это… насколько в условиях недавних событий это плохо звучит, извините за каламбур.
Он отставил кружку на стол и мягко улыбнулся:
— Я напугал вас. Приношу извинения.
— Пойте что-то более современное в следующий раз, — посоветовала я, прежде чем покинуть его кабинет.
— Поверьте, проблема в моей глупости. Не в злости или жестокости, и уж тем более речи не шло ни о какой шутке. — Он отдал знак примирения и даже встал, усиливая этим интонацию. — Мне следовало подумать.
Я выдохнула, попытавшись скинуть с себя напряжение. Внутренне и только внутренне я признала, что повела себя грубо и нарушила негласные правила личных границ. Соблюдение правил здесь, в полной изоляции, особенно важно — нам ведь, по сути, некуда спрятаться, и не существует дома или третьего места, куда бы мы скрылись друг от друга. Но речь шла о жизни и смерти.
Увидев, что я задержалась, молодой лингвист отдал знак приглашения кружкой.
— Ну как, присоединитесь? А то я, кажется, балую себя в одиночку, что не слишком вежливо. У меня сорт с остринкой. Пробовали?
Я поняла, что его не слушаю и не слышу, по кругу повторяя внутри себя мысль: возникновение синдрома края мира не случайность, где-то существует возбудитель, и мы отравлены, мы все отравлены, спасения нет, ведь яд внутри ликровой сети, а значит — внутри каждого.
— Ваше решение? Налить вам кружечку? Обещаю, остринка там исключительно номинальная, вы не заплачете.
— Я собиралась сделать пару кругов на лыжах, я… — Я взяла себя в тиски, сосредоточилась на текущем моменте и собственном теле, на айровом свете кабинета и простых вещах на столе лингвиста. Я здесь, я сейчас, я не в страшном и неконтролируемом будущем. — Извините меня. Как ваша рука?
Он взглянул на повязку, наложенную после укуса пришедшей из снегов женщины, будто впервые ее увидел, и улыбнулся.
— Я выжил. Определенно выжил. Все-таки какао?
Я сдалась. Прошла вперед и позволила налить себе из недавно принесенного с кухни чайника, не спрашивая, откуда у него вторая кружка в кабинете, рассчитанном на одного, и… почему, собственно, его кабинет личный, учитывая, насколько плотно помещались остальные научные сотрудники. Задавать подобные вопросы невежливо, но кое-что в этом странном кабинете у этого странного механоида не могла проигнорировать даже я.
— Для чего у вас огнемет?
Он взглянул на стену, где висело весьма нетипичное для лингвиста приспособление, и ответил вполне серьезно:
— Как я и писал вам во всех своих письмах, на случай, если ситуация выйдет из-под контроля…
— Каких письмах? Вы ничего мне не писали.
— Госпожа Дьярваннарр? — уточнил он, назвав имя моей коллеги и блестящего гляциолога, экстраординарного профессора Университета Черных Дорог. — Это же вы? Мне сказали, что…