Тело мое не била дрожь, словно бы движение вверх наконец заменило собой настоящее тепло, уже несбыточное здесь, уже забытое. Эти силы тело берегло от меня самой ради нынешнего рывка. Сейчас я полностью экипирована для пути на другую сторону трупа гондолы. И я готова. Я готова. Я поднимаюсь.
На середине пути меня попытался сбить все тот же порывистый боковой удар ветра. Я удержалась. Обостренной, наточенной интуицией предугадала момент удара. Движение за движением. Я справилась и поднялась до самого верха.
И вот что — там лежал снег. Именно снег, и он показался мне благословением, настоящей и заслуженной наградой за все, что я вытерпела и преодолела. Забыв о прочем, я, не вставая с колен, набрала в варежки горстку и положила в рот. Даже холода не чувствовала. Вода, вода наконец-то.
Небо и язык топили водяные кристаллы, сразу же впитывая влагу. Такую вкусную, такую желанную. Хорошо. Хорошо. Ночью мне удавалось собрать немного снега с бортов, и я пила его сама и вливала в беспомощно открытый рот госпожи Кайры, топя на нашей последней таблетке сухого спирта. Вдруг мастер Рейхар умер потому, что отдал свой запас нам, но я натопила воды. Госпоже Кайре отчаянно требовалась вода, ведь в ее железных венах, наверное, текло больше яда, чем ликры. Таблетка прогорела, и больше у нас не осталось ничего.
Но все. Все. Мне нужно вперед. Мне нужно вперед. Теперь, когда появились силы, теперь, когда мне придал их снег, я закрыла глаза, наслаждаясь приливом энергии, живостью, разносящейся по телу с каждым ударом сердца, с каждой каплей, добытой из растопленного снега. Под закрытыми веками я видела черный провал безвольно распахнутого рта госпожи Кайры. Я клала ей в рот снег, и он таял, белый, и чувство пустоты, незнания, поможет ли это, поможет ли продержаться немного, пока не подоспеет помощь… Поможет. Это поможет. И я ей помогу. Я поднимаюсь вверх. Я иду к своей цели.
Ведь я сражаюсь не за себя.
Я открыла глаза и вздрогнула. Потому что прозвонил хронометр. Но прозвонил не у меня. И за звонком хронометра раздался еще один звук — кто-то взвел курок. Я медленно повернулась лицом ко второй глыбе, разорвавшей гондолу. На ней на коленях стоял мужчина, одетый в два слоя теплых курток и штанов. А я-то про него и забыла. Ни разу не спросила, где он и что с ним. Это журналист, он же выжил при столкновении. Да, о нем хозяйка Нейнарр говорила, но я ни разу не слышала его хронометр с той стороны, видимо потому и вычеркнула его из головы. А он жил, сброшенный всеми со счетов. И вот — он здесь.
— Ты не лучше меня! — крикнул он от отчаяния, от холода. От желания жить. — Ты не лучше меня!
По конвейерной ленте, связанной из шнурков, со стороны госпожи Нейнарр ему подали капсулу с «Путем в холод». Он алчно ввел ее себе, продолжая держать меня на прицеле.
— Ты не лучше меня!
Я сделала шаг вперед. Он выстрелил мне под ноги. Пуля попала в обшивку и отрикошетила. Я осталась цела. Посмотрела на вмятину, оставленную пулей на теле мертвой гондолы, на белизну снега, нарушенную ею. Как же так вышло-то… Как же так вышло? Ведь этот парень должен быть на моей стороне. Ведь он хороший. Он хочет оставаться хорошим. Значит, я найду для него слова.
Сжав губы в тонкую линию и ничего не говоря, я двинулась вперед, и он выстрелил, метя в меня. От страха перед пулей в момент выстрела я упала на живот, и над моей головой послышался звук снова взводимого курка. Он не попал, я не ранена. Но стрелял он на поражение.
— Ты не лучше меня! Ты не лучше меня! — снова закричал журналист. Одну фразу теперь только знает. Отупел, не его это мир, вот и отупел он совсем.
Он сражается только за себя, но он нынче — просто оружие хозяйки Нейнарр, а она борется за кое-что большее. За чужую жизнь. Как я. Как я? У парней вроде него нет чести, ведь у них нет ничего настолько большого, как дирижабль, и они ничего превыше себя не ставят. Не умеют. Он живет, как умеет, и он просто желает спастись. Будь он проклят! Он убивает нас всех! Зазвонил мой хронометр. Найденную чудом присадку я потратила, и, получается, потратила зря.
Я закричала. От ужаса, досады, детской обиды и бессилия. Закричала, принявшись бить кулаком о мертвый металл, расходуя зря подаренные святым белым снегом силы. И крик был хищным, первобытным, изливающим до конца мои ярость и боль. Мой крик источал холод.
Хорошими, хорошими… Мы могли остаться живыми, а решили остаться хорошими. Хотя бы в собственных глазах. Хотели настолько, что согласились превратиться в чудовищ.
— Ты не лучше меня! Ты не лучше меня!