— Она моя дочь! — закричал я, закричал так громко, наверное, впервые в жизни, свидетельствуя, как и она, то, что должно быть сказано, что должны услышать снега.
Госпожа Карьямм с холодной обыденностью ударила меня затылком о лед, затем развязала мне руки и ноги. У тех, кто найдет мое тело, не должно возникнуть вопросов. Потом она крикнула, оставив за собой право последнего слова:
— Лучше бы ей было сгореть.
И она столкнула меня. Я ничего ей не противопоставил, меня сбросили. Привыкшие к тяжелой работе руки, сделавшие так много настоящего, сбросили меня, и я полетел вниз.
Экспедиции готовятся долго, и нашу начали планировать шестнадцать зим назад, когда экспедиция 1016 еще имела все шансы совершить свое открытие. Я рассказал своей маленькой девочке с пронзительными багровыми волосами о своем намерении полететь к краю мира, на самую Белую Тишину, она испугалась, что я погибну, потому что у меня там не будет огня. И тогда я научился выдыхать пламя. И показал ей.
Ее глазки в тот момент озарились бесконечным внутренним светом, и она сказала, что хочет танцевать с огнем, быть огнем сама. Всегда. Лучше бы она сгорела, моя девочка, лучше бы она сгорела, чем погибнуть голой, беззащитной, в странной комнате при странных обстоятельствах, от рук мужчин, с которыми бы не познакомилась, если бы не я.
Лучше бы она сгорела, слышишь ли ты, Сотворитель, а я лучше бы провалился сквозь землю. Лучше бы, к счастью, лучше бы, и это справедливо, и я беспомощно летел в холод и непроглядную мглу.
Глава 40
Лейнаарр
Пятый день экспедиции
Базовый лагерь
Снег
Найлок, не желая оставлять меня одну надолго, пустив собак, ушел в главный корпус и скоро вернулся с картой. Он расстелил ее передо мной и сказал:
— Вот, вот, дочка, вот все, что у нас есть.
Я посмотрела на лист с масштабной разметкой, где карандашом были нанесены известные контуры рельефа Белой Тишины. Эта карта находилась в кабинете госпожи Трайнтринн, и сама мысль о том, как Найлок туда вломился в рассветных сумерках, по сути ограбил ее, вызывала у меня гнев и чувство острого, жестокого отторжения его самого, каждого его действия, каждого слова.
— Ты меня ненавидишь? — спросил он почти вкрадчиво.
Я подняла на него взгляд. Я думала, он заставит меня немедленно рассчитать предположительное местонахождение Хрустального Ока. Фактически ничего сложного в этом нет, не требуется ни геологического, ни географического образования, и уж тем более не нужно быть гляциологом. Следовало просто хорошо знать архитектуру и технические параметры Хрустального Ока.
Мы знали, где точка забора образца с технической кровью. Знали, какой длины были технические отводы для сбрасываемой крови, и, значит, могли рассчитать, где Хрустальное Око, точнее его мощности, работающие на умножение органики, находились в тот момент, в момент сброса крови.
Конечно, Хрустального Ока там уже нет, но, просто проведя прямую линию на карте, мы вольны немедленно выдвигаться, чтобы его обнаружить. Мир, как мы помним, постоянно растет, и все, что на поверхности или в недрах, мигрирует. И если мы знаем — а мы знаем, благодаря отметке о глубине залегания, — когда именно был произведен этот выброс крови, то знаем и насколько разросся мир.
Да, все происходит не мгновенно и не равномерно. Но у нас есть предварительные расчеты, специальные таблицы и справочные материалы, и они позволят, сейчас точно, открыть Хрустальное Око на кончике карандаша.
— Ты… меня ненавидишь?
Я смотрела на Найлока. Меня знобило. Наверное, от холода. Может, от возбуждения, но нет, нет, скорее всего, от ненависти к нему.
— Ты знаешь, как я поняла, что эта кровь в ледяном керне именно техническая? Что это не кровь из вен живого существа или… той же собаки?
— Нет, дочка, — тихо сказал мне старик напротив меня. — Скажи мне, ведь я не знаю.
— Она другого цвета. Кровь, текущая в живых, насыщается нашей жизнью, нашей душой. И потому она меняет цвет. Такого цвета нельзя добиться на производствах, где выращивают пустую кровь или мясо на еду. Ни во времена строительства Хрустального Ока, ни в современности ни у кого нет знаний и сил, чтобы насытить кровь отблесками души.
Найлок выпрямился и отстранился. Он понял, о чем я говорю. Понял совершенно точно, и мне стало непередаваемо горько от боли, пронзающей мою душу, заставляющей дрожать больше, чем от холода, — и в двойне от осознания, что эта боль у нас на двоих. От знания, от разлившейся внутри наших вен мысли о нашем единстве, о бесчестии.