— Это первый ваш театральный опыт?
— Нет, в 67-м году вместе с режиссером Фиалковским мы создали новую концепцию оперы Шостаковича «Нос». Как ни странно — напротив, в Оперной студии Консерватории Римского-Корсакова. Мы решили похулиганить — и, естественно, спектакль был снят, маски арестованы, был большой скандал. Нас разогнали с шумом.
— А вы уже были знамениты как участник скандальной выставки эрмитажных такелажников…
— Да, и поэтому в мое криминальное досье была добавлена еще солидная стопка листов.
— Вы не листали свое досье?
— Никогда. Однажды в Нью-Йорк приехал Юлиан Семенов, с которым я дружил, он сказал, что видел мое досье и удивлен был его форматом — очень объемное! Он был постоянно связан с госбезопасностью, передал мне от них привет и сказал, что они извиняются, помяли, что выслали меня из страны несправедливо… А у меня большого интереса рыться в этом досье не было, поэтому я никогда его не запрашивал. Я ведь и так знаю, чем я занимался и как это воспринималось. Узнал бы только фамилии стукачей, а я предпочитаю все-таки не знать их…
Второй мой театральный опыт был в 95-м году, когда мы ставили с Вячеславом Полуниным, Антоном Адасинским и группой «Лицедеи» метафизический спектакль с моими масками в Эрмитажном театре. Потом мы делали в Венеции так называемые перформансы во время карнавала, где участвовали мои маски и скульптуры. Я оформлял площадь Святого Марка, у нас были большие шествия, назывались «Моменто море». Я вез громадный череп, на нем сидел и играл на флейте Антон Адасинский в облике дьявола.
— В ваших работах часто появляется череп. Почему?
— Нормальный человек всегда размышляет, что такое жизнь и смерть. Я с юных лет интересуюсь философией, поэтому, естественно, проблема смерти — очень важный сюжет в моем творчестве.
Я сейчас готовлю книгу «Лицо смерти», или — «Гримасы смерти». Работаю в катакомбах в Сицилии, делаю портреты мужских, женских, детских мумий — их там хранится пять тысяч. И туда постоянно водят экскурсии детей, сицилианцы приучают их к образу смерти с самого рождения. То же самое есть в Мексике. Все их карнавалы обязательно сопровождаются танцами смерти, на праздничном столе — конфеты, торты в виде черепов. Так что многие нации этой темой не брезгуют. В детстве я жил в Германии и помню, какие были торжественные похороны — катафалки, могильщики, кучер в камзоле, треуголке, чудесные оркестры. А в Советском Союзе, как вы знаете, быстро покойника грузили, чтобы создавалось ощущение, будто советский человек не умирает… Не болеет, не занимается сексом.
— Здесь, в Мариинском, вы впервые выступаете не просто как театральный художник, но фактически как автор спектакля. Каково было вам, привыкшему работать в одиночестве, окунуться в театральную среду — взрывоопасную, амбициозную?
— Во-первых, это большая честь для меня — работать в стенах, освященных великими именами. Во-вторых, коллектив здесь замечательный. Если и были сложности, то только технологические, потому что театр не приспособлен к большим современным постановкам. Здесь привыкли делать спектакли, к сожалению, очень быстро, и мне пришлось переносить премьеру четыре раза. Вместо двух месяцев я работал над спектаклем около двух лет.
— Готовы к тому, что критика будет нелицеприятной?
— Уж что-что, а я свою державу знаю хорошо!.. В самом характере советского человека заложена какая-то неимоверная злоба, зависть, недоброжелательство, жестокость немыслимая… Когда я читаю российскую прессу, иногда волосы встают дыбом.
— Михаил Михайлович, чем все-таки объяснить, что вы всегда находитесь вблизи власти? Сейчас встречались с Путиным, до этого — с Ельциным, Горбачевым. Считается все-таки, что художник должен если не быть в оппозиции, то хотя бы держать дистанцию…
— К сожалению, сейчас мало кто помнит, при каких обстоятельствах я встретился первый раз с правящей верхушкой. В свое время я помогал радио «Свободный Афганистан» — когда афганцы были забыты и оказались вне всякой помощи. Я устраивал аукционы, и деньги, вырученные от продажи картин, шли этому радио, чтобы афганцы могли говорить миру правду о том, что творится на их территории. Моджахеды в то время принципиально не вели переговоров ни с кем из советских руководителей, а у меня был выход на моджахедов, я знал лично многих деятелей афганского сопротивления. Поэтому ко мне обратился посол и попросил меня что-либо предпринять для спасения российских солдат, находившихся в афганском плену. Был создан первый комитет по спасению российских военнопленных.