— Чем вы займетесь сегодня после съемочного дня?
— Это так неинтересно! Сначала я найду продукты, которые мне сейчас можно есть по диете, а найти их не так просто.
— Ваша диета связана с ролью Мышкина?
— Да, Достоевский написал, что он худенький. А для этого нужны раздельное питание и особые продукты. Потом я приеду домой — на квартиру, которую мне снимают, открою текст и буду учить завтрашнюю сцену. Даже не завтрашнюю, потому что я ее, в принципе, знаю, а то, что будет через неделю. Затем стану читать сценарии, которые у меня лежат. Заведу будильник. А утром — на съемки.
— И так каждый день?
— Знаете, вот был у меня выходной. Я, честно говоря, очень испугался — не знал, что делать. Сходил в Русский музей, посмотрел замечательную выставку портрета. Потом был в Юсуповском дворце — это, я вам доложу, фантастика. Как там все сохранилось? Мало того, там и люди работают потрясающие — схватили меня под руки и завели туда, куда нельзя никому, в гостиную из серебра, которая еще не отреставрирована…
— Значит, все же есть вещи, помимо вашей профессии, способные вас удивлять и восхищать?
— Ну конечно, и слава Богу. Вот сейчас я за полгода проехал со спектаклем всю Европу. И открывал для себя совершенно новые вещи — например, горные лыжи. Это был в Монблане, на юге Франции. Сначала я на них встал, как мешок с одним веществом, тут же упал, ободрался, кровища кругом. А через час — уже летел с высоты двух тысяч метров. Правда, через каждые десять метров опять падал, но это уже неважно. Главное, я понял, что многого еще не знаю, что кроме работы есть еще другая интересная жизнь. Но пока она идет параллельно.
20.05.2002.
Михаил Шуфутинский: «Я так и не стал „Жестким капиталистом“…»
Судьба Михаила Захаровича Шуфутинского — сюжет для сериала. Смена широт и континентов (Москва-Магадан-США), прихотливые виражи в музыкальной карьере — руководитель популярного советского ВИА «Лейся, песня!», ресторанный музыкант в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, наконец — популярнейший в России исполнитель русского шансона, успешно вписавшийся также и в «антагонистичный» этому жанру мир попсы…
— Михаил Захарович, помнится, в своей книге «И вот стою я у черты…» вы обронили фразу о том, что для братвы вы всегда были своим человеком.
— Мне кажется, вы неточно цитируете… Вероятнее всего, я говорил о том, что я в своем творчестве достиг чего-то такого, что внушает ко мне уважение, потому и эти люди ко мне относятся должным образом. Да дело и не в братве. У меня такое ощущение, что я в народе человек достаточно уважаемый.
— Поэтому вы и отказались от охраны, которую вам предлагал Отари Квантришвили, организовывавший ваши первые гастроли в СССР?
— Конечно, от охраны только хлопоты. Я не понимал, кому понадобится меня обижать, а главное — зачем? У меня это и сейчас в голове не укладывается. Я привык жить сам по себе и ни к кому не обращался ни за какой помощью. Ведь я — работяга, или, как говорят блатные, «мужик», я создал себе имя и авторитет благодаря песням, которые я спел. Я никого не эксплуатирую, никого не граблю, не перепродаю товар. Поэтому наезжать на меня — это «не по понятиям».
— Ну а в первые годы вашей эмиграции были ли у вас встречи с «русской мафией», хозяйничающей на Брайтоне?
— Когда я появился в Нью-Йорке, там настолько было все переплетено… Нас, эмигрантов, было не так много, все друг друга очень хорошо знали — кто бывший таксист, кто бывший вор. Каждый выбирал себе новое место в жизни, насколько позволяла ситуация. Но такого слова, как «мафия», не было. Были «крутые» люди, занимавшиеся своим бизнесом, который нам, простым смертным, а тем более музыкантам, был не очень известен. Но в Америке не очень принято вникать в чужие дела. Я понимал, что, например, Евсей Агрон не торговал пирожками с ларьков, что он занимался чем-то серьезным, опасным… Но, сталкиваясь с этими людьми в жизни повседневной, мы не ощущали никакой необходимости перед ними заискивать. И меньше всего в то время род деятельности этих людей распространялся на эмиграцию. Кто-то из них занимался бензиновыми махинациями или налоговыми, махинациями с кредитными картами… Но за те пять-шесть лет, что я прожил в Нью-Йорке — а я много работал в ночных клубах и в Бруклине, и на Брайтоне, — я ни разу не слышал, чтобы хулиганы или бандиты требовали деньги с эмигранта, который продает в своей лавке колбасу. В то время это было невероятно. Я о рэкете услышал первый раз в 1990-м году в Советском Союзе.